Торговый человек, бормоча под нос ругательства, отошел от спуска. К спуску подошел солдат в фуражке и с узелком, потрогал доски, ступил на одну из них одной ногой и занес другую ногу, чтоб перелезть.
– Куда, кавалер, лезешь! Нельзя! Видишь, загорожено! – крикнул городовой.
– Неужто уж солдату-то нельзя? Я солдат.
– Вижу, что не извозчик. Иди через мост. Через лед запрещено ходить.
– С какой же это стати, коли он крепкий совсем? Мы в Туретчине и не через такой переходили, да Бог миловал.
– То в Туретчине, а это в городе Санкт-Питербурхе.
– Да мне только бы сапожного товару в рынке купить. Я сапоги хочу шить.
– И за сапожным товаром нельзя. Ну, чего ты разговариваешь? Казенный человек и разговариваешь. Коли казенный человек, ты должен всякую правилу соблюдать.
– Мы и соблюдаем. А только зачем же препятствовать, коли человеку за сапожным товаром надо, – в неудовольствии бормочет солдат и отходит.
Перед спуском останавливается офицер.
– Городовой! Что это за глупости такие выдумали! Вдруг загородка! – кричит он.
– По непрочности льда, ваше благородие, – отвечает городовой.
– Но непрочности! Такой лед артиллерию должен выдержать.
– Вчера ночью загородили, ваше благородие, – отвечает городовой.
– Не хочется мне только под доски лезть, а то не посмотрел бы я на твое «пущать не велено», – говорит офицер, отходя от спуска.
Подбегают две чуйки и лезут через загородку.
– Куда вы, оглашенные? Эй, вы! Картузы! – раздается голос городового.
– Да нам на ту сторону.
– Видите, загородка стоит – значит, нельзя ходить.
– Мало ли, что загородка! Мы и давеча таким же манером. Долго ли тут перелезть?
– Сходите, сходите прочь.
– Чего ты гонишь-то? Мы свои, мы из рынка. Мы торговцы.
– И своим, и торговцам нельзя. Идите прочь.
– Говорим тебе, что мы и давеча с той стороны перелезли, так отчего ж теперь-то нельзя.
– Давеча я не видал; а видел, так уж бы…
– А ты и теперь не смотри. Отвернись, а мы перелезем.
– Сказано вам, что пущать не велено! – возвышает голос городовой.
– Скажи на милость, какой Иван Грозный!
Отходят от спуска и чуйки, но к спуску тотчас же подбегает мальчишка, ложится и хочет подлезть под деревянную загородку. Городовой бросается к нему и поднимает его за ухо. Мальчишка визжит.
Легендарное
Ночь. С неба моросит дождик, как сквозь сито. Туман какой-то в воздухе висит от мелкого дождя. Март месяц на дворе, стоит гнилая петербургская весна. Лед на Неве давно уже надулся, посинел, и ждут с часу на час, что его взломает. У въезда на один из невских не плашкоутных мостов дежурит городовой, закутанный в башлык. Тут же приютился торговец, продающий с ларя, прикрытого легким клеенчатым навесом, папиросы, спички, булки и соленые огурцы. Горит огарок свечки в деревянном фонаре и тускло освещает убогую лавочку. Полушубок торговца давно уже промок и отяжелел, как свинец, хотя он и прикрыл его слегка рогожей, накинув ее на плечи. По мосту совсем почти не видать прохожих, разве порожний извозчик проедет. Погода стоит такая, в какую хороший хозяин и собаки на двор не выгонит. Среди тишины слышно, как на крепостной башне часы пробили два. Городовой подошел к торговцу.
– Промок?
– Ужасти. Кажется, вот сними сейчас полушубок, так рубашку хоть выжми.
– И я промок. Вот тебе и эпидемия! А в газетах пишут, что надо эпидемию соблюдать, чтоб здоровым быть. Какая тут эпидемия, какое тут здоровье при нашей службе! Ведь вот правой-то рукой по загривку никого не съезжу. А отчего? Ломота. Изломило совсем от сырости. Только вот разве в баню сходишь да попаришься, так тем и жив дня на два, – плакался на свою участь городовой и опять произнес: – До эпидемии ли нам тут, коли вот даже горячего негде выпить.
– Собачья жизнь. Что говорить! – согласился торговец, натягивая рогожу на затылок.
– Хуже собачьей. Собака в будку укроется, под навес ляжет, сухенькое место найдет, а тут стой на ветру да на дожде. Бывало, хоть сбитенщики ходили, напьешься у него горяченького, и как будто оно полегче, а теперь и сбитенщики вывелись.
– Хочешь холодного? – предложил торговец.
– А нешто есть?
– Есть малость. Так уж и быть, поделюсь с тобой.
– Ну давай.
Торговец достал из-под грудки соленой рыбы сороковку и сказал:
– Соси половину на совесть, а остальное мне отдашь, я выпью.
Городовой приложил сороковку ко рту и сделал из нее несколько глотков.
– Ух, важно! – проговорил он, крякнув, и сказал: – Дай уж и рыбки малость, зубы потешить.
– Бери, сделай, брат, одолжение. А сам я огурчиком…
Городовой утерся рукой, кивнул на Неву и сказал:
– Завтра, надо полагать, совсем конец… взломает и разойдется. Приготовилась уж. Тихо вот только, так малость задерживает, а кабы ветер – давно бы уж…
– А удивительное дело, братец ты мой, что стона не слыхать, – заметил торговец.
– Зачем ей стон? Она и без стону разойдется.
– Да ведь это не река стонет-то, а сам он под льдом стонет. Тяжело ему, хочется наружу, а силенки-то еще не хватает – вот он и стонет, и злится. Мы с Оки, так у нас всегда страсть какой стон стоит на реке перед тем, как льду тронуться. В избах по ночам сидим – и то стон слышим.
– Ну, то в деревне, а здесь город. В деревне-то ему послободнее, – возразил городовой.
– И здесь стонет. Повзапрошлый год как стонал – страсть! Зато уж взломает лед, вырвется наружу и начнет всякие шалости со злости делать. Разыграется, так упаси Бог… Сколько несчастиев-то! Только и спасения, когда умиротворишь его да задобришь. Мы поросенка ему кидаем. Кинем – ну, он как будто и попритихнет. А то беда: все с реки снесет.
– Здесь тоже несчастиев-то много делает. Кажинный год ванны срывает, плоты сносит, барки ломает. Летось нанес на мост барки – все в щепы… – рассказывал городовой.
– Не задабривают – оттого, – пояснил торговец. – А коли его ублаготворить, так он шалит самую малость. Здесь кому же задабривать? Кажинному до себя. А в деревне мы всем миром подарок ему топить несем. Он уважение любит.
– Вчера у Самсониевского моста мальчик сквозь лед провалился и утонул, – сказал городовой.
– И это он любит, – подхватил торговец. – Махонького мальчика съест, а десять взрослых помилует. Уж без потопления нельзя… Ни одна река без потопления не обходится. Как вскрытие близко – так и потопления начнутся. Сила ему нужна, чтоб лед взломать, – вот он и заманивает, и жрет.