– Кажись, зубы заговаривают… – шепнул дворник городовому.
– Нет, пожалуй, что и так… Кажется, мы фальшивую тревогу наделали, – отвечал тот.
В это время раздались шаги на лестнице. На площадку вбежал запыхавшийся околоточный. Сзади его следовал младший дворник и двое соседних дворников, все без шапок.
– Кто здесь хозяйка? Вы хозяйка? – спрашивал он женщину.
Началось расследование. Околоточному объяснили, в чем дело, и даже пригласили в комнату, дабы осмотреть «машину», которая оказалась не чем иным, как непрерывным шнуром на двух блоках, по которому и пересылались разные посылки из одного этажа в другой.
– Все равно, долой снять надо! Чтоб живо все это было снято! – говорил околоточный, сходя вниз с лестницы. – Старший дворник! Смотри, ты за все в ответе. Приставить лестницу и снять.
По уходе полиции ни один дворник не решился лезть снимать веревку, опасаясь взрыва, и веревка до тех пор соединяла третий этаж с четвертым, пока сами жильцы ее не сняли.
Наутро кухарки всего многоквартирного дома рассказывали в мелочной лавочке, что «у жильца из 17 № нашли под кроватью торпеду, семь смертных шкилетов и целую банку с такой кислотой, которой ежели на человека попрыскать, то его через два часа на мелкие части разорвет».
Больная
На мягком диване в гостиной, поджав под себя ноги, полулежала молодая женщина, одетая в голубой кашемировый капот, шитый белым шелком. Лицо ее носило сильные следы пудры. Она прикладывала обшитый кружевами батистовый платок то к губам, то к глазам и время от времени стонала. По комнате ходил из угла в угол, заложа руки за спину, ее муж – пожилой человек с крупной лысиной и очень добродушным, даже глуповатым лицом.
– Ты бы лаврововишневых капель приняла, Лидочка. Это успокоит твои нервы, – сказал он, остановившись перед женой.
– Подите вы с вашими лаврововишневыми каплями… – огрызнулась она. – Мне нужно радикальное лечение на водах, а он…
– Что же ты чувствуешь, друг мой?
– Тик дулере у меня и нервы, нервы, нервы… Мои нервы чувствительны, как струны арфы… Я не могу видеть никого, не могу слышать никого… Не торчите, пожалуйста, предо мной, как бельмо на глазу! Это меня только раздражает.
Молодая женщина махнула платком и отвернулась. Муж опять заходил по комнате.
– Опять заходили. Ваши шаги так и отдаются мне в голову, – продолжала она. – Сядьте куда-нибудь в угол и сидите, ежели уж вам так непременно хочется здесь быть.
– Хочешь, я уйду к себе в кабинет?
– Как это прекрасно будет – оставить женщину в беспомощном состоянии.
– Какое же такое твое беспомощное состояние? Племянник Федя ведь тоже доктор; он, как ты сама знаешь, блистательно кончил курс и говорит, что… ничего нет опасного… что ты даже здорова и что вот разве…
– Много понимает ваш Федя! Солдафон, военный доктор. Разве он может женщин лечить?
– Однако он лечит же женщин и специалист по внутренним болезням.
– Молчите, пожалуйста… Мне даже дурно делается от ваших разговоров. Что ж я, по-вашему и по-Фединому, притворяюсь?
– Не притворяешься, ангел мой, но ты на себя чересчур напускаешь… Ты мнительна.
– Подите вы!.. У меня расстройство питания, потеря аппетита, слабость, бессонница…
– На мой взгляд, ты отлично кушаешь, а что до бессонницы…
– Замажьте ваш рот… Замажьте ваш лживый рот…
– Да как же… Вчера, например, ты заснула в двенадцатом часу ночи и спала сегодня до часу дня. Какого же тебе еще сна?
– Это я с тоски, с гнетущей меня тоски… Понимаете ли вы? Наконец, это сон тревожный, сон тяжелый… После семи бессонных ночей можно заснуть восьмую…
– Я заметил, что все твои припадки начались с тех пор, как я сказал, что мы поедем на дачу в Любань.
– И это меня раздражает. Ну, разве можно в такой глуши на даче жить? Ведь это глушь.
– Федя говорит, что тебе именно в глушь, в деревню и надо.
– Ежели вы мне еще упомянете о Феде – я вас выгоню вон!
– Ах, боже мой, как это несносно! – вздохнул муж.
– Любань!.. Случись со мной серьезный припадок – туда ни один хороший доктор не поедет. А экстренный случай? А ночью? Так мне и умирать без помощи.
– Не раздражайся, пожалуйста… Ведь уж я решил, что я тебя отправлю на русские воды: или в Русу, или в Липецк, или в Друскеницы.
– Как ты можешь решать, если ты не доктор? А вдруг мне нужно в Эмс, в Крейнцах, в Висбаден?..
– Но ведь Федя же…
– Ах, ах, умираю! Не могу я слышать этого имени! Коновал… солдатский фельдшер…
– Доктор-то медицины – фельдшер?
– Нет, нет… Я не вынесу… Этот тиран убьет меня… – застонала женщина.
– Успокойся, Лидочка… Ну, полно… Успокойся… – наклонился над женой муж. – Ведь я пригласил другого доктора, того, которого ты желала. Вот мы и проверим Федино мнение.
– Ай! – взвизгнула женщина.
Супруг отскочил.
– Что ж это такое? Ты уж даже ногой меня в живот… – сказал он. – Разве это можно… Ох, капризы!..
– А с вашей стороны не капризы совать в каждую фразу Федю?
– Можно как-нибудь иначе сказать, но лягаться ногой…
– Лягаться! Словно лошадь вы меня третируете. Да наконец, вы меня и считаете за лошадь, потому что вдруг полагаетесь в деле леченья на коновала.
– Ну вот, что новый хваленый доктор скажет… Я посмотрю. Он сейчас приедет.
– Только уж, бога ради, вы не мешайтесь в разговоры. Я одна все ему расскажу.
– Однако должен же я ему сказать, что при нынешнем состоянии курса я не в силах отправить тебя на заграничные воды.
– Вот этого-то я именно и не хочу…
– Однако надо же мне ему высказаться. Доктор – все равно что духовник. Перед ним стыдиться нечего. Он знает, как ужасен теперь курс.
– Скажите, пожалуйста: что для вас ужаснее – курс или смерть жены? – спросила строго жена.
– Но откуда же, друг мой, я возьму денег? – развел руками муж.
– Не смейте называть меня другом! Для друга в петлю полезут и достанут денег. Но вы… вы видите во мне врага, злейшего врага…
– Бесстыдница…
– Сами вы бесстыдник! Я вам пожертвовала молодость, вышла замуж за старика.
– Ну, положим, что я еще не так стар… – крякнул муж и приободрился.
– Вам пятьдесят лет, а мне двадцать шесть.
– Тридцать, матушка, скоро тридцать. Двадцать пять тебе было пять лет назад.
– Старый, плешивый лгун! Отрепанный