– Заморские птицы есть хорошие! На выпуск продаю! Купи, господин купец! – кричит он.
– Уж и заморские! – усмехается купец, останавливаясь перед клеткой.
– А то как же! Они из-за моря прилетели. Их за зиму здесь не было, – защищает свой товар детина. – Купите, мадам, десяточек на выпуск… Птички за вас Бога помолят, – обращается он к купчихе. – Их молитва счастье приносит.
– Так вот бы ты сам для своего счастья и выпустил, – замечает купец. – За тебя самого они Бога и помолили бы.
– Нам, почтенный, не сходно этим заниматься, нам деньги нужны, – отвечает детина.
– Бога за тебя замолят, счастье выдать, так и деньги будут. Ну-ка, облегчи свою душу, а я посмотрю, как они полетят.
– Не расчет. Мы тоже ведь их ловили, старались. А ты вот давай пятиалтынный за пару да и выпускай. Пятиалтынный ведь только за их молитву-то прошу.
– За нас, брат, и так уж молятся. Мы недавно еще иеромонаху одному десять рублей на монастырь пожертвовали. В вечное поминанье нас записал.
– Так то монашеская молитва, а это птичья.
– А монашеская-то, по-твоему, хуже, что ли? Птица безымянным манером молится, а монах по синодику имена наши выкликает.
– До Бога, милый человек, и безымянным манером птичья молитва дойдет. Ну что ж? Выпускать, что ли?
– Выпускать! Ты бы еще рубль целковый за пару запросил!
– Пятиалтынный уж и так дешевле пареной репы.
– А ты пятак за пару возьми, так вот я на гривенничек отберу, которые повеселее. Вишь, они у тебя какие заморенные. Все нахохлившись сидят. До молитвы ли таким? Им только умирать впору. Куда им за чужих людей молиться!
– Это-то заморенные? Сам ты после этого заморенный, даром что аршинное брюхо себе наел. Да ежели я любую выну да подброшу, так она стрелой…
– А ну-ка, выпусти на пробу…
– Давай деньги, так выпущу. Ну, вот что… Так как уж ты человек жадный – гривенник за пару с тебя.
– Такого курзу на них и на голландской бирже никогда не бывало… – шутит купец.
– Зато уж на гривенник выпустишь, а на рубль они за тебя Бога помолят.
– За что гривенник-то? Ведь они тебе даром достались. Сам словил, поди, на Митрофаньевском кладбище или на Охте. Разве семя копейки на три пошло.
– А сапоги ты ни во что не считаешь? Ведь я сапоги трепал.
– Нечего их было и трепать, коли уж они и без того трепаные. Ну, бери по пятаку-то. На двугривенный выпущу. Вот восемь штук и давай.
– Четыре изволь за двугривенный. Не скупись, а то молитва будет недействительна. Тут надо, чтобы с теплым сердцем и без жалости.
– Я и то без жалости отдаю двугривенный.
– Так вот четыре чечетки и бери. И так уж в четыре голоса за тебя воздохнут. Куда тебе больше-то? Разве уж какие грехи такие особенно есть?
– Коли мы грабительством не занимаемся, по постам скороми не едим, в церковь Божью ходим да соблюдаем себя солидарно, так какие же за нами могут быть особенные грехи? А только зря деньги бросать не след, давай на двугривенный трех чечеток да трех чижовок.
– Да полно вам скупиться-то! Супругу в матерчатое платье одел, а из-за двух птиц за свое здравие скупишься. Ну, грех пополам: пять птиц за двугривенный.
– Выпускай, Фиона Алексеевна, – сказал купец жене. – Только ты выбирай мне не нахохлившихся птиц. Таких, которые издыхать полетят, мне не надо. Я возьму только тех, которые воистину Бога за меня молить будут, – обратился он к продавцу.
Продавец начал вынимать из садка птичек и передавать их в руки купчихи.
– Ну, выпускай за родителев.
Птичка взмахнула крыльями, поднялась немного и тут же опустилась, сев на ветку куста в сквере.
– Смотри, какую заморенную дал, – сказал купец. – Даже и не летит, а как тетеха на куст села.
– Помилуйте, это она с радости. Вот теперь сейчас запоет.
– С радости, брат, не садятся. Выпусти-ка тебя из тюрьмы, так ты, я думаю, побежишь, как нахлестанный, десять верст пробежишь и не остановишься.
– Мы, сударь, люди грешные, а птица – тварь святая.
Купчиха глядела на сидящую на ветке птицу и набожно крестилась.
– Упокой, Господи, Герасима, Ульяну, Степана и Пелагею! – шептала она. – Ну, теперь за здравие. Давай чижовочку, – сказала она, взяв птичку, поцеловала ее, выпустила, перекрестилась и произнесла: – За здравие раба Божия Макария…
Птичка взвилась.
– Извольте видеть, как за здравие-то птица полетела, – указал продавец. – А ведь давешняя за упокой была выпущена, так ей не под стать веселиться-то.
На скользком пути
Летний сад после шести часов вечера. Воскресенье. От ресторана Балашова в главную аллею вышли двое мужчин. Оба средних лет. Один с заметно начинающим оттопыриваться брюшком и с тщательно расчесанными рыжеватыми бакенбардами; другой с французской бородой клином и с закрученными в шпильку усами. Они курили сигары. На аллее на скамейке сидели две девушки, очень прилично одетые. Одна – постарше, в прическе с начесом на лоб, брюнетка и с несколько развязными манерами; другая – блондинка, почти еще ребенок, с кругленьким личиком и боязливо посматривающими по сторонам глазками. Они разговаривали. Брюнетка в чем-то убеждала блондинку; блондинка сидела, отвернувшись, чертила что-то зонтиком по песку дорожки и отвечала или полусловами, или отрицательным качанием головы.
– Вот истукан-то статуйный! – воскликнула брюнетка. – Плюнуть на тебя да и уйти. Сиди одна… Гуляй, покуда стрекачи не наскочили да не поколотили.
– Ну и иди, а я домой… – отвечала блондинка.
Мужчины подошли к девушкам.
– Не сговорились еще? – спросил рыжеватый бакенбардист, обращаясь к брюнетке.
– Все еще упрямится, – отвечала брюнетка.
Закрученные усы посмотрели на блондинку и проговорили:
– Ах, барышня, барышня, как это нехорошо с вашей стороны такой нелюдимкой быть! Вы слышали сказку о царевне Недотроге? Вот вы и есть царевна Недотрога.
– Ну и пущай буду недотрога, – огрызнулась блондинка.
– Разве можно так благородному кавалеру отвечать, который перед тобой всякие комплименты говорит и удовольствие тебе доставить хочет, – остановила ее брюнетка.
– Не твое дело, – резко отвечала блондинка и начала копать носиком зонтика ямочку в дорожке.
– Ну, пойдем, Иван Петрович, сядем вон на той скамейке, а они пусть тут еще поговорят, – сказал бакенбардист усачу и прибавил: – Так мы ждем от вас ответа.
– Вы знаете, Григорий Михайлович, что я завсегда готова, а вот она-то у меня идол. У ней уж такой характер. Какого-нибудь наборщика Сеньку, который у нас на дворе живет, она не боится и куда угодно с ним пойдет, а супротив благородных людей всякие