– Только из-за детей. К девочке вот немножко привыкла, ласковая она такая.
– Плюнь, Акулинушка, и уходи. Вот еще охота жить! Да что ж Питер-то клином сошелся, что ли? Ну а к Пасхе что подарили?
– К Пасхе сама подарила мне шестнадцать аршин линючего ситцу, сам платок шелковый, а старуха вот этот старый зонтик и опять полтину.
– Старый зонтик! Ах она старая кочерыжка! Да я бы после этого дня одного жить у них не стала. На квартеру в угол бы переехала, к другу бы навязалась, пусть к себе берет. Ведь у тебя твой-то, кажется, в швейцарах жил?
– Нет, с тем уж я давно поссорилась. Теперь у меня при больнице в сторожах он. Куда, милая, к нему! Он сам норовит с меня сорвать. Теперича уж это бедно, бедно, что он мне рубля два в месяц стоит. Ведь вот даже ситец-то весь ему на рубахи скроила.
– Шестнадцать аршин ситцу! Ах они идолы истуканные! Да об Рождестве я жила в горничных у одной полковницы, так та мне шерстяной материи на платье подарила, но только как стала я размеривать, так мне аршина одного не хватило, посквалыжничала она на аршине – и то я на другой же день на нее наплевала и паспорт потребовала. Уходи, уходи, милая, от своей барыни. Шутка, с осени живешь! Вместе вот уйдем, вместе на квартире и жить будем, – сказала рыжая нянька и села на скамейку.
– Да и то уйти надо, – решила черная нянька и села рядом с ней.
Именины содержанки
Генеральская содержанка Марья Николаевна была именинница. Фамилии Марьи Николаевны никто не знал, даже дворник, заведующий паспортами, хотя в паспорте, выданном из кронштадтской мещанской управы, и значилось, что Марья Николаевна носит имя и фамилию Марины Потапьевой Ивановой. Марьей Николаевной она сама себя прозвала.
Итак, Марья Николаевна именинница. У ней утренний пирог. На пирог явились гости, все больше родственники: отец ее, бывший резчик, а ныне занимающийся отдачею меблированных комнат и углов, и в дополнение к этому занятию маклачествующий по аукционам, мать – пожилая женщина с неимоверно большим животом, братец – писец из полицейского участка в ярко-синем галстуке и с массивной бронзовой цепочкой на жилете, сестра – девушка лет шестнадцати, две какие-то красноносые старухи – тетки и дяденька-ундер в отставном военном сюртуке. Есть и две подруги – сильно разрисованные молодые дебелые женщины в шелковых платьях с громадными шлейфами – тоже чьи-то содержанки. На пирог приехал и сам содержатель Марьи Николаевны, или «друг», как его все называют, – тщательно выбритый старик с громадной лысиной, с круглым брюшком – статский генерал Павлин Лукьяныч Полузвонаревский, служащий где-то на хлебном месте. Все сидят за столом. Сама Марья Николаевна в роскошном голубом кашемировом капоте, шитом шелками. Шумно. Гости уже успели подвыпить, и всех больше – папенька Марьи Николаевны. Сам генерал тоже за столом, но не ест, не пьет и все молчит, хотя вся честная компания только об нем и разговаривает.
– За такого благодетеля, как его превосходительство Павлин Лукьяныч, ты, Марина, должна век Бога молить. Чувствуешь ли ты это? – возглашает отец.
– Сколько раз я вас просила, папенька, не называть меня Мариной. Вы знаете, что я с детства Мария, – с неудовольствием замечает хозяйка.
– Врешь, дрянь, для тятьки своего ты всегда Маришка.
– Тогда и содержите это имя у себя в головном воображении, а при публике меня так не называйте. Я теперь перешла совсем в другое общество, и все меня знают за Марью Николаевну. Вас просят, а вы все продолжаете свои грубые понятия выставлять. Вспомните, что здесь генерал сидит. Он не чета вам.
– Все это мы очень чудесно чувствуем, и поэтому я хочу выпить за здоровье его превосходительства. Дай Бог ему…
Отец поднял рюмку. Все гости поднялись с мест. Генерал крякнул.
– Сидите, господа! Это потом… – сказал он. – Мари! У тебя там есть редерер. Вели откупорить две бутылки, ежели уж они так желают пить за здоровье.
– Не стоит. Ну что они понимают в шампанском! – произнесла хозяйка. – Ежели для вас самих, Павлин Лукьяныч, то извольте… Но мы лучше потом…
Генерал в знак согласия молча опустил веки.
– Шампанского нам, ваше превосходительство, не надо, но мы вот чем… от сердца… беленьким… – продолжал отец, показывая рюмку водки. – Она, эта самая спиртность, здоровее, она мокроты гонит. Ваше здоровье! Ура…
– Пожалуйста, не кричите… Вспомните, в какой вы компании… – остановила хозяйка.
– Осчастливьте, ваше превосходительство, чокнуться.
Отец лез к генералу чокнуться. Тот чокнулся. Подошла и мать хозяйки, держа в руках рюмку.
– Я завсегда, господин Павлин Лукьяныч, ей говорю: «Машка! Ты родилась в сорочке…» – пробормотала она и присела перед генералом.
Генерал кивнул головой. Две содержанки-гостьи кивали генералу головами и выпили по рюмочке хересу.
– Если желаете, медам, я велю подать шампанского?
– Потом, потом, – продолжали они кивать.
Подошел брат хозяйки – юноша в синем галстуке.
– Ваше здоровье, ваше превосходительство, – расшаркивался он, держа рюмку, и отрекомендовался: – Я, ваше превосходительство, ейный брат. Почерк у меня отличный, царский, но пропадаю в неизвестности помощником паспортиста за двадцать рублей. Ежели бы, ваше превосходительство, была милость с вашей стороны поставить меня куда-нибудь как ейного брата…
– Подумаем, подумаем об этом, после подумаем, – пробормотал генерал.
– Извините, ваше превосходительство, но я тетка Марины Потапьевны, – начала с другого конца стола старуха с красным носом. – Мне вот хочется вас об одной вещи спросить… Почем ныне беличьи воротники продаются?
Генерал выпучил глаза и пожал плечами.
– Сидите, тетенька, пожалуйста, на своем месте и молчите, – заметила старухе хозяйка.
– Молчи ты, язычная баба! – ткнул старуху в бок сидящий рядом с ней муж-ундер, встал с места и, кланяясь генералу, проговорил: – Простите ее, ваше превосходительство, дуру-бабу непонимающую. Известно уж, она, подлая тварь, не понимает политичного разговора.
– Ничего, ничего…
К генералу наклонилась одна из разрисованных подруг хозяйки и прошептала:
– Как, я думаю, вам приятно сидеть в таком низком обществе!
Генерал пожал плечами и крякнул.
– Нечего вам было приезжать ко мне так рано. Я сказала вам, что у меня поутру на пироге будут родственники в гостях, – проговорила ему хозяйка. – А все ваша ревность проклятая, – прибавила она. – Думали, что уж и не ведь я каких гостей к себе назову. Калегвардов вот назвала. Смотрите на них…
– Друг мой, я думал, что ты обидишься, ежели я не приеду поутру, – отвечал генерал. – Наконец, я с подарком…
– Подарок могли бы и вечером… Вот только Алина и Софья Петровна