КРУЖКА ЭЛЯ У ДЖОЭЛЯ БИМА
Оглядев ее всю от чистеньких белых ступенек перед дверью до аккуратной соломенной крыши, я подивился ее процветающему виду; ибо она стояла здесь, вдалеке от дорог и человеческого жилья, такая затерянная и укрытая среди деревьев (ее окружала небольшая рощица), и трудно было даже представить, что какой-нибудь путник может отыскать дорогу сюда.
В доме было тихо, нигде не было видно ни огонька, и дверь была крепко заперта, и в этом не было ничего удивительного, так как час был поздний. Поднявшись на крыльцо, я громко постучал в дверь посохом, ответа не последовало; тогда я постучал еще раз, и грубоватый голос из-за двери спросил:
– Кто там?
– Верный друг! – ответил я.
Тут дверь внезапно распахнулась, и в самое лицо мне сунули фонарь; я, ослепленный, отшатнулся, но потом, постепенно привыкнув к яркому свету, смог различить в дверном проеме фигуру – это был здоровенный малый с такой косматой гривой волос, что за нею трудно было разглядеть черты лица, и видны были только два круглых глаза да большой крючковатый нос.
– И кого же ты ищешь, Верный друг? – спросил он.
– Господина Адама Пенфезера.
– Тогда проходи, Верный друг! – сказал он и, посторонившись, чтобы пропустить меня, закрыл дверь (которая, как я заметил, была довольно крепкой); заперев ее и опустив засов, он укрепил ее прочным железным бруском, вставив его в основательные углубления, проделанные в стенах по бокам от двери.
– Вы, я смотрю, неплохо тут укрепились! – сказал я.
– Вот что, петушок, – проговорил великан, медленно оглядев меня с ног до головы, – не надо бы тебе кудахтать так много, а будешь кудахтать – мы тебя любить не станем. Так-то, петушок.
– Ладно, – сказал я и тоже оглядел его. – Мне не нужно, чтобы меня любили!
– Ого, петушок! – молвил он, запустив огромную ручищу в косматую бороду и дернув за нее. – Таким ты мне больше нравишься. Никогда бы не подумал. Сюда, петушок.
И он повел меня по широкому, выложенному плитами коридору, потом вверх по просторной лестнице с массивными резными перилами; и, следуя за ним, я понял, что помещение оказалось гораздо более обширным, чем мне показалось на первый взгляд, на стенах здесь была обивка, из чего я сделал вывод, что когда-то это было частью знатного дома. Наконец мы подошли к двери, в которую мой провожатый осторожно постучался и тут же вежливо пропустил меня в просторную комнату, залитую светом восковых свечей, где за столом с разложенными перед ним бумагами и пером в руке сидел Адам Пенфезер.
– А-а, приятель, – проговорил он, указывая мне на стул, – ты пришел даже раньше, чем я ожидал. Позволь, я покончу с этим делом… садись, друг, садись! А ты, боцман, принеси-ка бутыль испанского вина… с черной печатью.
– Слушаюсь, кэп! – ответил тот и, убрав рукой волосы со лба, вышел из комнаты, затворив за собою дверь.
Наблюдая, как Пенфезер сидит, склонившись над письмом, видя его худое лицо с орлиным профилем, такое гладкое и молодое по сравнению с седыми волосами, я был поражен, как изменился весь его облик: теперь он казался не отпетым морским разбойником, каким он представлялся мне раньше, а прилежным студентом, несмотря на пистолеты, что торчали у него за поясом, и длинную рапиру, покачивавшуюся рядом со спинкой стула; и кроме того, во всем его облике чувствовалась какая-то скрытая сила, которой я не замечал в нем раньше.
Вскоре, закончив писать, он встал и потянулся.
– Ну что, приятель, готов побрататься со мною?
– Да! – ответил я. – Когда мы отплываем?
Тут он быстро искоса посмотрел на меня.
– Э-э, вот оно как! – быстро проговорил он, пощипывая подбородок. – Похоже, ветер сменился, ты становишься нетерпеливым… что это с тобой?
– Не важно.
– Знаешь, приятель, – проговорил он, качая головой, – ведь мы с тобой поплывем как братья и как хорошие товарищи, и между нами не должно быть никаких секретов. Так что рассказывай!
– Ну, как хочешь! – сказал я, откинувшись на спинку стула. – Я узнал, что ты будешь капитаном на судне, которое отплывает в открытое море на поиски сэра Ричарда Брэндона, захваченного испанцами два года тому назад. Сэр Ричард Брэндон – тот человек, которого я ищу с тех пор, как вырвался из этого чертова рабства, куда я был продан по его милости. А теперь слушай, Адам Пенфезер, – проговорил я, вскочив и схватив его за руку, – слушай… помоги мне найти этого человека, помоги мне добраться до него, и тогда я твой, и душой и телом… до скончания века! В этом я могу поклясться!
Голос мой охрип от сильного душевного волнения, пальцы крепко вцепились в его руку, а Пенфезер стоял, пощипывая подбородок и наблюдая за мною из-под черных бровей; когда я закончил, он повернулся и принялся расхаживать взад и вперед по комнате, словно это была узкая корма корабля.
– Ах вот оно что! Бог ты мой! Теперь мне кое-что понятно! – сказал он, внезапно остановившись передо мной. – Я моряк и, наблюдая, как ты стонал во сне там, возле «Герба Конисби», я по твоему кольцу догадался, что ты из этого рода, а так как я родился и вырос здесь, в Кенте, то очень хорошо помню местную поговорку «Ненавидеть, как Брэндон, и отомстить, как Конисби», и клянусь Господом Богом, ты, похоже, и впрямь настоящий Конисби! Месть! – проговорил он, и острые черты его лица сделались жестче и суровее. – Да, немало повидал я мести на пиратском судне и на диких островах в Карибском море! Приходилось мне видеть зверства испанской, португальской и кровавые ужасы индейской мести, но чтобы такая хладнокровная, свирепая жестокость, такая неискоренимая жажда мести, только и ждущая своего часа и питаемая смертельной ненавистью, жила в сердце потомка знатного рода, в сердце дворянина!!!
Тут он отвернулся и медленно прошел в конец комнаты, а когда снова повернулся ко мне, от суровости на его лице не осталось и следа, и теперь на нем, как и прежде, было жесткое и в то же время хитроватое выражение, свойственное морским бродягам.
– Черт возьми! – сказал я, нахмурившись. – Ты пригласил меня сюда, чтобы читать мне проповеди?
– А-а, приятель, – произнес он с печальной улыбкой, – то говорил молодой, прилежный студент богословия, много лет назад совершивший грех, ушедший под парусами на Золотой Запад и ставший впоследствии неким Адамом Пенфезером, моряком, о котором можно услышать повсюду – и в Санта-Кит, и в Тортуге, и в Санта-Каталине, и еще во многих и многих местах на самых