– Смотри у меня, собака! – проговорил я, задыхаясь от гнева, а он смотрел на меня, прикрываясь руками. – Еще раз хотя бы пальцем тронешь этого жалкого сосунка, и я вырежу на твоей висельной роже клеймо, которого тебе хватит на всю оставшуюся жизнь.
– Перережь ему глотку! Быстрее, приятель! – прошептал мне кто-то в ухо.
Я повернулся, и невысокий темноглазый малый проворно отскочил назад. В это время заскрипела и затрещала лестница, ведущая на верхнюю палубу, и сверху показались две здоровые, длинные ножищи, а за ними круглое туловище и, наконец, плоское лицо с заплывшим ртом и носом и с маленькими глазками, моргавшими из-под голых век.
Спустившись с лестницы с удивительным для своих размеров проворством, толстяк стоял и смотрел на меня, щурясь и моргая и похлопывая себя толстыми пальцами по толстым щекам.
– Что за черт?! – негромко воскликнул он тоненьким голоском. – Чтоб мне от чумы сдохнуть! Это еще кто такой тут выискался? Я смотрю, он устроил тебе хорошую порку, а, Энди, дружище?.. Как же так? Ты же у нас первый заводила на судне!
Тут верзила, придавленный моею ногой, попытался было выругаться, но вместо этого издал лишь какое-то хрипение.
– Лопни мои кишки! – произнес толстяк, заморгав еще чаще. – Что, неужели дела так уж плохи? А, Энди? Это что же выходит, петух этот здоровенный вышиб из тебя последний дух, да, Энди? Лопни мои кишки, я еще не видел ни одного человека на судне, кто мог бы сделать это!
– Он напрыгнул на меня сзади! – огрызнулся Энди, хрипя и корчась и безуспешно пытаясь вырваться из-под моей ноги, крепко придавившей его.
– Да откуда ты взялся? – обратился ко мне толстяк, улыбаясь. – Такая важная птица, а? Знаешь, друг, я помощник боцмана, Самюэль Спрэггонс, или просто Сэм, меня еще зовут Улыбчивый Сэм… Ну, ну, не надо так хмуриться на Сэма… Улыбчивый ни с кем никогда не ссорится… я со всеми дружу, да-да, со всеми.
– Только ребенка, по-моему, забыл! – сказал я.
– Ребенка? Ха-а! Это кого ты называешь ребенком? А, друг? Вот этого маленького мерзавца, да?
И с этими словами, продолжая улыбаться, он схватил мальчика за ухо и начал с силой откручивать его. Я взмахнул плетью, но он с удивительной ловкостью отскочил в сторону, где я не мог его достать, и стоял, похлопывая себя по жирной щеке и еще больше улыбаясь; а я в это время разрезал веревки у мальчика на запястьях, и тот, подскочив на месте и изумленно посмотрев на меня, бросился бежать на нижнюю палубу и исчез.
– Вот что, Спрэггонс, – обратился к нему я, – еще раз обидишь ребенка… ты или кто другой, и я превращу твою жирную тушу в студень!
– Нет-нет! – молвил он. – Мы не станем ссориться. Улыбчивый никогда ни с кем не ссорится. Ты же ведь не ударишь Улыбчивого Сэма, правда, друг?
– Стой и не рыпайся! – пригрозил я.
Он все же отступил к лестнице, а я, вдруг вновь почувствовав тошноту и слабость, бросил плетку на верзилу и, хлопнув дверью, вышел. Поскорее добравшись до своей конуры, я увидел, что оставил фонарь горящим, и порадовался свету. Мучимый жаждой, я дотянулся из своего угла до оплетеной бутыли и стал жадно пить, но живительная влага оставляла лишь ощущение горечи на моем пересохшем языке. Более того, мне вдруг сделалось душно и жарко в этом замкнутом пространстве, я сорвал с себя камзол, скинул туфли и растянулся на постели. И когда я лежал, моргая, уставившись на фонарь, меня вдруг охватил какой-то неведомый страх. Сон постепенно одолевал меня, и вместе с ним рос страх, пока мне наконец не сделалась понятной его причина – я боялся погрузиться в сон. Я хотел уже было вскочить, но сон овладел мною окончательно, и, как я ни сопротивлялся, глаза мои закрылись, и я погрузился в глубокое, тревожное забытье.
Глава 17
В которой рассказывается о глазе, наблюдавшем за мною из темноты
Я не собираюсь описывать здесь подробно все незначительные, второстепенные события, произошедшие с нами за это время, иначе мое повествование оказалось бы слишком длинным и чересчур утомительным для читателя. Достаточно сказать, что хорошая погода, предсказанная Годби, действительно установилась, и день за днем мы продвигались вперед, подгоняемые попутным ветром. Однако, несмотря на безоблачную погоду и благоприятный ветер, недовольство в команде быстро росло, ибо огромный неизвестный корабль по-прежнему продолжал преследовать нас, – одни считали, что за нами гонятся кровожадные пираты, другие же думали, что это корабль-призрак и что теперь мы обречены на гибель.
Что же касается меня, то ни один несчастный еще не оказывался в таком плачевном положении. Заключенный в зловонную темницу, куда не проникал ни один луч солнца, лишенный всякого человеческого общения, я почти одичал; страшные, болезненные фантазии роились в моем мозгу и, казалось, приобретали реальные очертания, громоздясь где-то совсем близко, в зловонном мраке; это были очертания ужаса и насилия, рожденные моим собственным жаждущим мести воображением. Это было невыносимое время, время продолжительного, тревожного забытья, отвратительных сновидений и болезненных пробуждений, время угнетенного состояния и боязни встретиться с людьми, так что, когда Годби или Адам спускались, чтобы принести мне все необходимое, я прятался и ждал, когда они уйдут, а потом в изнеможении падал на постель и долго лежал, думая лишь о мести, вынашивая в голове греховные замыслы и радуясь тому, что с каждым часом