– Будь по-вашему! – мягко согласилась она. – Значит, не суждено сбыться моей надежде исправить эту величайшую несправедливость. Я стояла перед вами на коленях, Мартин Конисби. Я просила и умоляла вас отказаться от мести, простить зло, причиненное вам, не столько ради моего отца, сколько ради вас самого; и все это из-за мальчика, который, как я думала, станет человеком благородным и возвышенным благодаря перенесенным страданиям, у которого достанет великодушия простить былое зло, ибо вместе с прощением приходит возрождение. Но видно, не суждено сбыться моей мечте… Увы, вы так и остались всего лишь разбойником и галерным невольником. И поэтому я всегда буду испытывать к вам огромную жалость и огромное презрение!
Она повернулась и медленно вышла, заперев за собою дверь. И я снова остался в темноте, полный теперь еще более мрачных мыслей.
«Это она-то меня презирает!.. Она, рожденная в семье Брэндон!»
И вот я, несчастный отверженный, забыв о предстоящей мне скорой смерти, принялся, в ярости потрясая кандалами, извергать бессмысленные и тщетные проклятия в адрес этой женщины, которая (как казалось тогда мне в моей слепой, неистовой злобе) пришла лишь для того, чтобы надсмеяться надо мною в моем бедственном и униженном положении.
И в этих болезненных муках раненого самолюбия я находил невыразимое удовольствие, подобно скорпиону, пожирающему собственное тело.
Глава 20
О том, как я освободился от оков, и о страшном пожаре на корабле
Дьявол, всегда так усердно старающийся погубить и уничтожить все человеческое, несомненно, не мог бы найти союзника более подходящего, нежели слепой и беспощадный дух униженной гордости. И вот я, не в силах забыть презрительный смех леди Брэндон и ее слова, произнесенные спокойным тоном и так больно ранившие меня, впал в мрачную, неистовую ярость и поклялся, что раз она назвала меня разбойником и галерным невольником, то теперь-то она на самом деле убедится, что я и есть разбойник, если мне только удастся выбраться из моего опасного положения.
И вскоре Случай или Судьба, а может быть, и сам дьявол послал мне возможность осуществить этот отчаянный и недостойный замысел. Едва я договорил последние слова своей клятвы, как в замке тихо повернулся ключ, дверь открылась и тут же осторожно закрылась, и, хотя мне было ничего не видно в кромешной тьме, я почувствовал, что рядом, в каком-нибудь ярде от меня, кто-то стоит, затаив дыхание. Молчание не прерывалось, и тогда я резко и грубо спросил:
– Ну что? Уже петлю приготовили? Или, может, нож?
Кто-то быстро перевел дух, потом послышались тихие шаги, и маленькая рука, шаря в темноте, коснулась моей щеки, а потом нащупала мою беспомощную, закованную в кандалы, крепко сжатую руку.
– Кто здесь? – спросил я, уклоняясь от прикосновения. – Кто это? Говорите!
– Тише! – прошептал мне в самое ухо чей-то голос. – Это всего лишь я, господин, это я, Джимми… маленький Джим, с которым вы были так добры. Рыжий Энди больше не избивает меня, он боится вас. Вы были добры ко мне, господин, и она тоже… она взяла меня к себе в слуги, она…
– О ком ты говоришь, мальчик?
– Я говорю о ней! О ней, у которой прекрасные, добрые глаза и маленькие ножки! О ней, которая так поет! И которую они называют «госпожа». Я говорю о ней! Она так добра ко мне… и вы тоже, поэтому я пришел к вам, господин.
– Ах, вот как… значит, это она послала тебя?
– Нет. Я просто пришел, чтобы спасти вас. Потому что они сказали, что утром повесят вас.
– И как же ты собираешься сделать это, мальчик?
– Ну, во-первых, у меня есть вот этот ключ, господин…
– Постой! Это она дала тебе его?
– Нет, господин… Я сам взял его!
И хотя было очень темно, мальчик довольно быстро освободил меня от кандалов; а потом, весь дрожа от волнения и спешки, схватил меня за руку и повлек за собой.
– Пойдемте, господин! – шептал он. – Сюда… сюда!
И, зажав его маленькую, огрубелую ладошку в своей, я позволил ему вести меня в темноте, поскольку ни один фонарь не светил нигде, пока наконец он не остановился перед лестницей, упиравшейся в переборку, и, поднявшись по ней, велел мне следовать за ним. Я взобрался по ней, с большим трудом пролез в какое-то узкое отверстие или люк и почувствовал, что нахожусь в каком-то странном месте, очень тесном и с низким потолком, так что я едва мог сидеть там и лежать, выпрямившись.
– Лежите здесь, господин! – прошептал он. – И ради бога, ни звука!
С этими словами он вылез в люк, закрыл за собою крышку, и я услышал, как он отодвинул лестницу.
Лежа в своем укрытии, я почувствовал, что воздух здесь очень свежий, и уловил слабый, но удивительно приятный аромат и принялся гадать, что бы такое это могло быть. Мои размышления были прерваны, так как вдруг где-то рядом открылась дверь и зажегся свет, и я увидел, что нахожусь в каком-то узком пространстве, отгороженном балдахином или занавеской, из-за которой выглядывала полоска ковра. И вдруг на этот ковер ступила маленькая ножка в туфельке. Я все еще смотрел на нее в немом изумлении, когда раздался тихий голос:
– Вы здесь, Мартин Конисби? Только говорите тише, я приказываю вам!
Вместо ответа я глянул на свет и увидел леди Джоан Брэндон.
– Где я? – требовательно спросил я.
– В моей каюте, – ответила она, глядя на меня спокойными, безмятежными глазами. – Я должна была привести вас сюда, чтобы спасти…
– Спасти?! Спасти меня?.. Вы?..
– Да. Пока вы еще не заслужили смерть, – продолжала она спокойным, серьезным тоном, – поэтому я хочу спасти вашу жизнь, и тогда, быть может, вы сделаетесь более достойным.
– Так, значит, это вы приказали? Стало быть, мальчишка лгал? – воскликнул я, задыхаясь от гнева. – Это вы дали ему ключ! Это вы велели ему привести меня сюда…
– Где никто не осмелится искать вас! – проговорила она, остолбенев от моего яростного гневного порыва. – Поэтому я даю вам жизнь, Мартин Конисби, и молю Господа, чтобы вы вновь обрели мужество…
– Жизнь?! – воскликнул я, вскочив на ноги. – Моя жизнь в ваших руках? Вот что, мадам, пусть лучше меня несправедливо повесят, пусть лучше мне снова придется вынести позор бичевания… клянусь Господом Богом, пусть я сгнию в цепях или умру от чумы, но я никогда не приму жизнь из ваших рук. Поэтому, мадам, я покидаю это благоухающее гнездышко, и пусть меня лучше повесят!
И с этими словами