Томясь страстным желанием поупражняться в стрельбе из лука, я все же пошел за моею спутницей к берегу реки, а лук прихватил с собою.
На берегу я положил лук и колчан и, нарезав подходящих кусков глины, принялся месить ее, пока она не стала мягкой, а потом, все время смачивая руки, начал лепить горшок. Я решил, что налеплю столько горшков, сколько нужно, и все разной формы. Первый получился у меня просто безобразным, второй чуть лучше, так постепенно я набил руку, и через некоторое время у меня было уже шесть горшков разной формы и величины, и у каждого были ручки; и хотя выглядели они так, что на них стыдно было смотреть, моей леди они очень понравились.
– Правда, они очень неуклюжие? – сказал я, с сомнением поглядывая на них.
– Зато очень крепкие, Мартин!
– И очень громоздкие!
– Зато у них есть ручки, Мартин!
– Да такие безобразные!
– Ну и что? Зато в них можно наливать воду, Мартин.
Ее поддержка вдохновила меня, и я принялся делать тарелки и блюдца, ибо по мере того, как мастерство мое росло, увеличивался и мой интерес к этому занятию. Я трудился все утро под деревом на берегу реки, горшки мои выстроились в ряд под палящим солнцем, и в душе я гордился своей работой. Но через некоторое время, повернувшись взглянуть на плоды своих трудов, я увидел, что от жары многие из них дали трещины, а некоторые даже раскололись, и моя напыщенная гордость уступила место гневному порыву, я бросился к ним и парой яростных ударов ногой уничтожил их все до единого.
– Ах, Мартин! – в отчаянии вскричала моя леди. – Что вы наделали? Неужели весь ваш труд был напрасным?
– Нет! – процедил я сквозь зубы. – Начну все сначала!
И снова принялся месить глину. Но на этот раз я подготовил ее более тщательно, и только потом начал лепить горшки и миски, а моя спутница, как могла, помогала мне. Дело наладилось, и по мере того, как сосуды приобретали форму в моих руках, она восхищалась все больше и подбадривала меня.
– Пойдемте, Мартин, – сказала она наконец, – пора обедать!
– Ну и что?
– Вы что, не хотите есть?
– Нет! – решительно заявил я. – Я не сойду с этого места и не пойду есть, пока мне не удастся сделать для вас такой горшок, который достоин вас.
И я снова склонился над работой и даже не заметил, как она уселась на траве, держа в руках два зажаренных куска мяса, положив их на огромные зеленые листья, – поистине соблазнительное зрелище.
– Пожалуйста, Мартин, дайте мне ваш нож.
– Вы что, принесли обед сюда? – удивился я.
– Конечно, Мартин.
– Ну, раз так… – сказал я и, отмыв руки от глины, присел рядом с нею.
По очереди пользуясь ножом, мы очень недурно пообедали.
Весь день я трудился над горшками, пока не налепил их с дюжину или около того разной величины и к каждому приделал по одной или по две ручки; и, хотя местами на них появлялись трещинки, в целом они выглядели довольно прочными и сохли быстро.
– А теперь, друг, – промолвил я, поднимаясь, – теперь надо обжечь их.
Насобирав побольше дров, я подошел к моему самому большому горшку (который уже хорошенько затвердел, так как был сделан первым), взял его с величайшей осторожностью, и тут ручки у него отвалились. Я хотел было разбить его на кусочки, но она остановила меня, тогда я поставил его на землю и, расстроенный и сбитый с толку неудачей, уставился на него, а она весело рассмеялась.
– Ну что вы, Мартин, – сказала она, – не надо унывать. Этот горшок и без ручек хорош. Я даже хочу, чтобы он таким оставался!
– Ну нет, – проговорил я, – вы хотели ручки, и они у вас будут!
С этими словами я взял палку, что валялась под рукой, заострил ее и проделал в горлышке горшка два отверстия, а еще два – с другой стороны.
– У него будет железная ручка, – сказал я, – если только он не испортится от огня.
Потом, составив горшки поближе друг к другу, я завалил их хворостом, а сверху устроил костер. Я хотел было остаться поддерживать огонь, но моя спутница сказала, что солнце начинает садиться, что я и так уже много сделал, что я устал и прочее и прочее в том же духе. Тогда, подбросив в огонь дров побольше, чтобы он долго горел, я понял вдруг, что действительно устал.
– Козлятина, – проговорил я, когда мы сидели рядышком после ужина, – козлятина, конечно, вкусное и полезное мясо, особенно когда вы его готовите.
– Спасибо за добрые слова, Мартин, но…
– Мы уже ели ее, – сказал я, – мы уже ели ее вареную и печеную…
– И жареную, и тушеную, и запеченную на огне. Сколько можно, правда, Мартин? Мне уже хочется чего-нибудь другого, и вам тоже.
– Господи! – воскликнул я. – Иногда вы просто читаете мои мысли.
– А что в этом удивительного, Мартин?
– Ну, мысли мужчины не так-то легко понять, – возразил я, наблюдая, как она заплетает в косы свои длинные, густые волосы.
– Мысли некоторых мужчин прочесть так легко! – сказала она.
– А мои?
– Ваши… иногда, Мартин!
Тут я замолчал, а она улыбнулась и, опустив глаза, посмотрела сначала на длинные волосы, которые заплетала, а потом на меня и проговорила:
– Но только иногда, Мартин. Вот сейчас, например, вы гадаете, как мне удается обворачивать косу вокруг головы и закалывать ее этими двумя деревянными щепочками, да притом так, что ничего не заметно.
– Да, правда, – удивился я, – я и в самом деле думал об этом! Хотя, должен сказать, они не так уж незаметны!
– Я закалываю их так, Мартин, во-первых, потому, что у меня нет шпилек и их еще предстоит сделать, а во-вторых, потому, что не хочу, чтобы вы находили мои волосы в своей запеченной, вареной, жареной и тушеной козлятине. Ну вот, мы опять вспомнили про козлятину и вернулись к тому, с чего начали, а начали мы с того, что нам хочется сменить пищу.
– Ну, что до этого, – проговорил я, вынув из кармана незаконченный гребешок и достав нож, – то в лагуне полно рыбы, был бы только крючок…
– Или сеть, Мартин.
– Из чего бы нам сплести сеть?
– В лесу растут лианы, очень прочные и гибкие… как вы думаете, может быть, из них?
– Прекрасная мысль! –