Сокровища Черного Бартлеми - Джеффери Фарнол. Страница 75

Долго я стоял и, боясь пошевельнуться, чтобы не упасть в эту бездну, смотрел на черную воду, которая, слабо колыхаясь, издавала неприятные, наводящие ужас звуки. Наконец я осторожно повернулся и с трудом начал выбираться из этого зловещего места. Достигнув пещеры, я попробовал закрыть дверь, но она не поддавалась. Это еще больше по догрело мою решимость отгородиться от этого проклятого места с его затхлым, ледяным дуновением. Тогда я стал внимательно изучать дверь, желая понять, почему она не закрывается. Дверь, как я уже говорил, была узкая, держалась на косяках, а сверху у нее была хорошо укрепленная перемычка, и когда я поднял свечу, чтобы разглядеть ее получше, то увидел какой-то странный темный, ссохшийся предмет, напоминавший огромного паука со скрюченными лапами. Приглядевшись внимательнее, я увидел, что это была человеческая рука, отрубленная чуть ниже локтя и прибитая к перемычке большим гвоздем. Я стоял и не мог оторвать глаз от своей дьявольской находки, как вдруг откуда-то из зияющего за дверью мрака раздался протяжный вой, переросший в пронзительный визг; и, хотя я понимал, что это всего лишь ветер, все равно дрожь пробежала по моему телу. Тем не менее я поднял свечу выше и увидел под этой иссохшей, напоминавшей когтистую лапу рукой кусок пергамента, аккуратно прибитый по всем четырем углам гвоздями и потемневший от пыли. Стряхнув эту пыль, я прочел слова, аккуратно выведенные ровными, отчетливыми буквами:

Я отвернулся от проклятой штуковины и, подойдя к постели, стал ворошить наваленные на нее козьи шкуры, и, хотя они покрылись пылью и несколько затвердели, я счел, что они не так уж испортились из-за того, что долго лежали без употребления. То же самое было и с парусиной, которая хотя и пожелтела, но была по-прежнему крепкой и вполне пригодной. Взяв в углу ружье, я обнаружил, что у него есть затвор, правда довольно заржавевший, но если его прочистить и смазать, то из него могло бы получиться отличное оружие, был бы только порох или дробь. Но в патронташе было только два заряда, и я решил приберечь их для пистолета. Поставив мушкет на прежнее место, я вдруг заметил под кроватью открытую книгу, лежавшую страницами вниз. Я поднял ее, сдул пыль и, открыв на первой странице, прочел следующее:

Обнаружив в нем много карт и чертежей, а также точный план острова, я сунул дневник за пазуху и, услышав, что моя леди зовет меня, взял пистолет и патронташ и отправился ужинать.

Мы уселись друг подле друга и большей частью молчали, а вокруг нашего жилища шумела и неистово завывала разбушевавшаяся стихия.

Увидев, что моя спутница сникла, я тоже помрачнел, и мною начали овладевать горькие мысли.

– Тоскуете по Англии? – спросил я наконец. – Вам не терпится поскорее попасть домой, к своим друзьям и к мужчине, который вас любит и тоже, в свою очередь, любим!

– А почему бы и нет, Мартин?

– Потому что это бесполезно.

– Но подобное желание только естественно.

– Да, конечно, – угрюмо произнес я, забыв об ужине. – Если подумать, что вы потеряли – дом, друзей, любящего человека, – и сравнить все это с вашим теперешним положением, то становится понятно, почему вы плачете.

– А я и не плачу! – вспыхнув, сказала она.

– Но могли бы, – возразил я. – Ведь там, куда вы попали, наступает сущий конец света, и никого нет рядом с вами, кроме меня.

– Ну, это, конечно, основательная причина для слез! – проговорила она, сверкнув на меня глазами.

– Да уж! – продолжал я. – Жаль, что Судьба наделила вас таким неподходящим спутником.

– Что верно, то верно! – согласилась она и повернулась ко мне спиною.

И так мы сидели какое-то время: она – спиною ко мне, а я мрачный и подавленный, и прислушивались к завываниям ветра.

– Вы ничего не съели! – заметил я наконец.

– Вы тоже.

– Я не хочу есть.

– Я тоже.

Я (спустя некоторое время, заговорив примирительным тоном): Я рассердил вас?

Она: Ужасно!

Я: Но чем?

Она: Своей глупой и пустой болтовней. Почему, стоит мне только немного задуматься, и вам сразу кажется, что я ропщу на свою судьбу? Как раз сегодня, прислушиваясь к этой ужасной буре, я исполнилась благодарности к Господу за то, что Он привел нас в это надежное убежище и дал мне такого спутника, как вы. И если иногда сердце мое тоскует по Англии, то это только потому, что я люблю ее. К тому же здесь мне приходится слишком много трудиться, чтобы у меня еще оставалось время понапрасну горевать и убиваться; и мой труд, как и праведный сон, доставляет мне радость. И у меня вовсе нет любимого в Англии… или где бы то ни было еще.

Я (еще более примирительно): Тогда умоляю вас простить меня, друг!

Тут она обернулась и сердито и подозрительно посмотрела на меня.

– Потому что в самом деле, – продолжал я, встретив ее взгляд, – я хочу, чтобы вы знали, что я всегда готов служить вам верой и правдой, и что я ищу только вашей дружбы и больше ничего, и что вы можете безбоязненно положиться на меня, хотя, быть может, у меня немного грубоватые манеры.

От хмурого выражения на ее лице не осталось и следа, взгляд удивительным образом потеплел, а губы тронула слабая улыбка, и она протянула мне руку.

И вот мы, две одиноких, покинутых души, нашли утешение и покой в общении друг с другом и, прислушиваясь к неистовому шуму бури, почувствовали, что дружба наша еще более укрепилась.

Когда моя леди отправилась спать, я, вспомнив про дневник Адама, достал его и, придвинув свечу поближе, начал внимательно изучать его. Это была небольшая, но очень пухлая книжка с плотно исписанными страницами и потрепанной, испачканной толстой кожаной обложкой – в общем, вещь довольно несимпатичная на вид, но, открыв ее наугад, я забыл обо всем и с интересом начал читать строки, написанные мелким аккуратным почерком Адама. И вот что я там прочел:

Далее следовали многочисленные перечисления