– Задайте его сейчас, Мартин.
– Может… могло бы… возможно ли, чтобы со временем вы смогли полюбить меня… хотя бы немножко? Нет, не немножко, не разумом, не рассудком, а сильно, страстно, сметая все рамки, воздвигаемые рассудком.
Тут она засмеялась, но смех ее был грустным, а потом устало склонила голову мне на плечо.
– О, глупенький, глупенький Мартин! – вздохнула она. – Ничего-то вы не замечали, ни о чем-то не догадывались… Ничего-то вы по-настоящему не знаете обо мне! Ведь я же женщина, Мартин, женщина, а вы мужчина. Все эти месяцы я наблюдала, как вы снова становитесь самим собой, прежним благородным Мартином, я видела, как вы боретесь с самим собой, боретесь ради меня, боретесь и побеждаете, хотя… порой я… я искушала вас, Мартин… правда, совсем немножечко. Нет-нет, подождите, милый Мартин. Часто по ночам я чувствовала, что вы не спите, а ходите в темноте взад и вперед, и прислушивалась к вашим беспокойным шагам и на коленях благодарила Господа, благодарила за вас, Мартин.
– Так, значит, все это было не зря! – хрипло произнес я, вспоминая о мучительных бессонных ночах.
– Не зря? – вскричала она. – Не зря?! Да именно за это я глубоко чту и уважаю вас…
– Уважаете?.. Меня? – воскликнул я, вздрогнув.
– Да, Мартин. Больше других. Именно за это…
– Подождите! – сказал я, а она стыдливо потупилась. – Я люблю вас так сильно и не хочу, чтобы вы думали обо мне лучше, чем я есть на самом деле! Поэтому хочу, чтобы вы знали… Однажды я подкрался к вам… ночью… когда вы спали, лунный свет озарял вас, и вы были точно ангел Господень.
Теперь я, в свою очередь, смущенно отвернулся и уставился на луну, напряженно ожидая ответа.
– И когда вы потом вышли, – сказала она наконец, – когда я слушала, как вы взволнованно шагаете взад и вперед там, под ночными звездами, я поняла, что ваша любовь самая сильная и благородная на всем белом свете.
– Так вы… вы видели меня?
– Да, Мартин!
– Но глаза у вас были закрыты.
– Да. Но… не все время… И… мой милый, милый Мартин, я видела, как ваши сильные руки готовы были схватить меня… но они не сделали этого, не сделали, потому что настоящая любовь всегда милосердна! И ваша победа, Мартин, была и моею тоже! Вот почему я люблю вас и преклоняюсь перед вами, и так будет всегда, до конца моих дней.
Мы стояли, сжимая друг другу руки, и, ни слова не говоря, смотрели в глаза друг другу.
– Неужели это правда? – произнес я наконец. – Господи, Дамарис… неужели правда?
– Вам кажется это невероятным, Мартин? Но любовь, которую я пронесла через все эти годы, любовь к сэру Мартину, моему маленькому странствующему рыцарю, с годами только выросла и сейчас наполняет меня и весь мир вокруг. Разве вы забыли, что это ваш портрет висел у меня дома над постелью, что это ваш меч я хранила всегда начищенным до блеска только потому, что он был вашим? И нередко, Мартин, уже здесь, на нашем милом острове, я плакала украдкой, плакала от любви к вам, от любви, которая причиняла мне такую боль! Нет-нет, любимый, дайте мне договорить, хотя мне хочется, чтобы вы меня целовали! Эта ночь самая чудная из всех, что когда-либо были или, быть может, будут, и мы одни здесь, в этой дикой пустыне, в этом безлюдном мире, сохранили нашу великую любовь… и… О, Мартин, вы… Вы любите меня?
Но теперь, когда я должен был ответить, я не смог и, опустившись на колени, склонился и, обхватив ее ноги, целовал их.
– Нет, Мартин… любимый, не надо! – вскричала она, как если бы это доставляло ей боль, и, тоже опустившись на колени, нежно обвила мою шею руками.
– Мартин, – проговорила она, – сейчас, когда мы стоим на коленях одни в этой пустыне, где нет никого, и только Бог с нами рядом, вот здесь, прямо сейчас, прежде чем губы ваши коснутся моих, прежде чем ваши милые, сильные руки увлекут меня в свои объятия навсегда, любя и веря вам безгранично, прошу вас, Мартин, обещайте лишь одно: поклянитесь перед Богом отречься от всякой мысли о мести, отречься навсегда, поклянитесь, Мартин!
Ошеломленный столь неожиданными словами и точно ослепленный этой страстно взывающей ко мне яркой ее красотой, я закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями.
– Дайте мне время до завтра… – хрипло проговорил я.
– Завтра будет слишком поздно! Нужно выбрать сейчас, Мартин.
– Дайте мне подумать…
– Нет времени думать! Нужно выбирать, Мартин! Такого момента больше не будет никогда, так что, Мартин… скажите или…
Но слова замерли у нее на устах, глаза широко раскрылись от внезапного изумления, и мы застыли, стоя на коленях и сжимая друг друга в объятиях, потому что со стороны Спасительного берега до нас донесся низкий, густой и ясный голос, который пел:
Двое на рее, болтаясь, висят;
Трое на гроте качаются в ряд.
Просто загляденье —
Рыбам объеденье!
Глава 42
О песне мертвеца
Пение смолкло, но прошло много времени, а я, ошеломленный и начисто сбитый с толку, не мог думать ни о чем другом, как только об этой проклятой песне, из головы у меня не выходили ее слова, которые преследовали меня тогда, в часы моего горячечного состояния, и казались мне всего лишь плодом моего больного воображения. И вот, растерянный и обеспокоенный, снова и снова мысленно возвращаясь к ней, я позволил моей леди отвести меня в наше убежище, при этом все время напрягая слух, словно ожидая услышать опять этот странный низкий голос, певший песню, которую однажды уже пел в моих бредовых фантазиях тот мертвец.
Когда мы пришли в нашу третью пещеру (которая служила нам кухней), моя леди показала мне небольшой шнурок, свисавший сверху в темном углу, и дернула за него. Сразу же оттуда вывалилась и повисла веревочная лестница, как раз та самая, которую сплел Адам, чтобы забираться в четвертую (потайную) пещеру, и о которой он упоминал в своих записках.
– Вот здесь безопасно, Мартин, – сказала моя леди, – и, как написано в дневнике господина Пенфезера, даже один человек, если он решительный и не робкого десятка, спрятавшись там, за потайным уступом, может выдержать натиск целой армии, пока у него будут патроны. А вы, Мартин, очень решительный, да и я тоже!
– Что верно, то верно! – согласился я.
Я говорил, а сам напряженно прислушивался, не донесутся ли до меня снова