– Вчера принесли, – довольно буркнул он.
Хлыстов кивнул головой. Он не стал расспрашивать товарища, откуда и кто принес ему кости. Было совершенно ясно, что кости принес тот, кто привозит каторжным харч: рыжебородый мужик. «И как караульные не углядели?» – удивлялся про себя Яков. Ни о каких играх, тем более азартных, каторжане не должны помышлять. Найдет кости караульный, всыплют двадцать плетей. Может, у Зосима спина и крепкая, и широкая, а у него, Хлыстова, здоровья едва на котелок с кашей осталось.
Тем временем окончательно разомлевший от тепла каторжного барака Зосим стал угрюмым взглядом приглашать каторжан к игре. Отказаться решались не многие, зная суровый нрав своего товарища по несчастью. Жаловаться караульному никто не посмеет. Это Зосим хорошо знал, оттого недобро скашивал свои глазища в сторону очередного бедолаги, и тот, угрюмо вздыхая, плелся к нарам, над которыми великан с ехидной улыбкой тряс берестяным туеском с костями. Ставкой в игре, по нищенскому состоянию каторжан, был их ужин или обед. Из набожного бельца, получившего прибежище при Соловецком монастыре, Зосим превратился в угрюмого вымогателя, не боящегося ни Бога, ни черта. Вера в человеческую и небесную справедливость была окончательно подорвана смертью Ульяны и расправой над монахами после падения обители. Прежнее естество московского грабителя и душегубца вновь одолевало его сердце и разум.
Иногда холодными ночами к нему приходил преподобный Елеазар. Усаживался рядом с ним на деревянные нары. Беседовал миролюбиво, но чаще упрекал, на что Зосим возражал старцу и приводил свои доводы и причины своего нынешнего естества. Преподобный тяжело вздыхал, качал седой головой. В словах преподобного Елеазара Зосим чувствовал ноты разочарования и печали, но ни разу не слышал от него осуждения. С каждым разом преподобный все реже и реже посещал Зосима во сне. После светлого праздника Рождества Христова святой преподобный Елеазар больше не приходил.
Едва с крыши барака сорвалась первая звонкая капля воды, у дверей барака появились пятеро стрельцов во главе со старшим. Построив каторжных вдоль сруба, он отобрал несколько человек, включая Зосима. В этот миг Хлыстов почему-то вспомнил яростные слова Зосима в день смерти царя Алексея Михайловича.
– Не соврал стрелец, – тяжело вздохнул Яков. – Выполнил свои угрозы.
На отобранных старшиной каторжан тут же надели колодки и погнали куда-то прочь из Москвы. Остальных заперли обратно в барак и велели сидеть смирно, ибо ожидалось, что скоро место стройки нового моста посетит молодой царь Федор Алексеевич.
В этот день Яков Хлыстов не находил себе покоя. Он суетливо ерзал по своим нарам, чем обращал на себя пристальное внимание товарищей по несчастью.
Один из них даже прикрикнул на Хлыстова:
– Чего вертишься, как муха на блюде?
В ответ Хлыстов одарил его таким тяжелым взглядом, что вопрошающий предпочел замолчать. Очевидно, он успокоил себя тем, что дело это не его. Пущай вертится сколько хочет. Спрос-то с него.
День подходил к концу, но ничего не происходило, но затем тревожный стук в дверь заставил каторжан в бараке разбежаться по своим нарам и, сжавшись в комок, наблюдать за тем, что последует за этим стуком.
В барак зашел один из караульных стрельцов и звонко крикнул:
– Яков Хлыстов, на выход.
Сердце Хлыстова сжалось от внезапно перехватившего его сильнейшего волнения. Якову даже показалось, что перед его глазами сверкнули золотые мушки, а содержимое барака медленно поплыло куда-то в сторону окна.
– Тут он, ваше благородие! – ответил за Якова сосед, дергая Хлыстова за плечо. – Обожди, оклемается малость.
– Тащи его сюда! – в ответ выкрикнул караульный. – Государь требует. Ждать недосуг.
Хлыстова тут же подхватили двое каторжан, сняли с нар и поставили на ноги.
– Сам дойдешь? – спросил один из них, заглядывая Хлыстову в лицо.
– Что-то он посерел, – с тревогой прошептал другой. – Небось помирать собрался, – предположил он.
– Я ему помру! – выкрикнул караульный.
Якова вытащили из барака и выставили на свет божий. В сумерках затухающего дня Хлыстов распознал лицо улыбающегося Ртищева и удивленного молодого мужчины в черной собольей шапке и такой же шубе. Перед глазами все плыло и сливалось, затем лица стоящих перед ним людей обретали очертания и даже часть мелких деталей. Последнее, что он слышал перед тем, как провалиться в забытье, было:
– Ты свободен, Хлыстов, государь простил тебя.
Затем Яков покачнулся, чьи-то руки бережно подхватили его и уложили в возок.
Путь в Пустозерск
Двухэтажная корчма в Ярославле, что стояла на самом краю слободы Толчкова, была битком забита разношерстным и разночинным народцем. Ошалевшие от горькой стрельцы за широким деревянным столом в самом центре корчмы шарили красными глазищами по запоздалым посетителям харчевни, пытаясь найти повод для драки.
Небогатые купцы, избавившись от товара на ярмарке, пожелали немного уменьшить вес своих кошелей, заказывая самые лучшие блюда, что готовили в этой харчевне. Их милости стойко ожидало многочисленное количество нищих и юродивых, приютившихся в темных углах харчевни.
Хозяин заведения весело покрикивал на нерасторопных слуг. Харчевня была похожа на муравейник. Кто-то приходил, кто-то уходил. Некоторых чересчур резвых посетителей хозяин и его помощник, здоровенный бугай две сажени ростом, просто молча вышвыривали за двери. Никто не обращал внимания на стол в темном углу, где, печально склонив головы, харчевались два одиноких инока. Стол монахов, в отличие от прочих посетителей, не блистал особым разнообразием. В высоком коричневом глиняном кувшине вместо горькой плескалась обычная простая вода. Вместо жирной ароматной курицы в тарелке дымилась гороховая каша, наваленная в деревянную миску с большой горкой. Монахи ели кашу из одной тарелки, осторожно дуя на содержимое деревянных ложек. Несколько ломтей черного хлеба, идущих вместе с кашей в качестве подарка от доброго хозяина, тут же перекочевали в тряпичные сумки монахов, едва их положили на стол. Монахи дули на ложки с кашей и одновременно следили за обстановкой в харчевне. Пока опасаться им было нечего. Купцы гуляли, били кувшины с горькой, словно чернь, заполучившая в руки кошель с деньгами. Хозяин харчевни недовольно взирал на купеческий шабаш, раскачивая головой во все стороны и тихо шепча что-то про себя. Он уж получил от купцов за кутеж сверх меры, но чувства рачительного и скупого человека не давали ему сейчас успокоиться.
Стрельцы злобно взирали на кутеж купцов и презрительно фыркали. С царским жалованьем не забалуешь, хотя и его было достаточно, чтобы вот так в выходной день, свободный от государевой службы, собраться и скинуть с себя груз прежних забот.
Юродивый в рваном рубище на коленках подполз к монахам и пристально уставился на кашу, дымящуюся в