Глава 6
Что пожуешь – то и поживешь
(обычаи и верования, связанные с едой; поговорки, пословицы, идиомы)
Для человека, живущего обычной бытовой жизнью, фрагменты этого быта неизбежно приобретают сакральное, мистическое значение. А еда, как главная составляющая быта, то основное, ради чего люди непосильно работали и недосыпали, за что благодарили судьбу и высшие силы, становилась в центре этих мистических переживаний. Сначала общие приметы о еде и о главном – о хлебе.
Если оставлять еду в тарелке, силы не будет. Хотя моя бабушка, выросшая в деревне, говорила мне более понятное: «Ты оставляешь, а кто-то из детей сейчас голодает и мечтает о таком кусочке. И вообще выбрасывать еду – это большой грех».
О том же: если не доел первый кусок хлеба, а схватил второй – кто-то из близких может голодать.
На ходу лучше не есть, неудачи могут прийти.
Кто доедает за другим – забирает у него силу.
То же о напитках: нельзя допивать из чужой кружки – переймешь чужие грехи.
Перед едой и сразу после надо съесть кусочек белого хлеба, посыпанного солью, – так привлечешь к себе удачу.
Если оставлять на столе хлебные крошки – можно заболеть.
Тот же результат возможен, если за едой дают хлеб собаке.
А вот старый хлеб выбрасывать – большой грех, можно и этого лишиться. Поэтому его отдают животным или птицам.
Если, когда вынимаешь хлеб из печи, он перевернется – это к прибыли.
Конечно, связано много основополагающего и с кашей. Вспомним Бабкин день после Рождества. Сейчас опять о каше и о родах.
Отец новорожденного ел пересоленную кашу дважды: первый раз сразу после родов, чтобы не сглазить младенца. Второй раз – на крестины. На них обязательно приглашали повивальную бабку. Бабка приносила с собой два горшка каши. В одном была каша вкусная, а в другом – горелая и пересоленная. Она предназначалась отцу ребенка: чтобы знал, как мучилась во время родов его жена.
Роженице сразу после родов давали большой ломоть ржаного хлеба с солью – чтобы силы быстрее пришли. (Сейчас предлагают запастись шоколадом.)
Про пироги. Пока пироги в печи, на нее нельзя садиться – пироги хорошо не пропекутся и не поднимутся.
Запеченную в пироге рыбу надо начинать есть с хвоста, иначе могут прийти болезни.
Пирог с рыбой для гостей надо ставить так, чтобы хвост смотрел на дверь, а голова – на образа, это обеспечит спокойную безбедную жизнь.
При варке пива в сусло обмакивали конец женского платка. Если сусло не стекало, а лишь изредка капало, говорили: хорошее сусло, его хоть кусай.
Если вдруг яблоко выскочило из рук – дело к встрече с сердечным дружком.
Особая сила приписывалась кислым, сквашенным продуктам. Они долго не подвергались порче сами и могли охранить от сглаза и даже вылечить от порчи.
Нельзя держать посудину с любым питьем без крышки – нечистая сила может поселиться (это библейские аллюзии, такова была одна из заповедей, данных Богом евреям – О.Д.)
Живую пойманную рыбу не полагалось вносить в дом – может перестать ловиться.
Была и в моей жизни история, связанная со «съестными» приметами.
Когда мне было лет десять, мы перебрались из наших комнаток – точнее, одной, перегороженной фанерой, – рядом с теперешней Тверской, а тогда – улицей Горького, в далекий новый район, в котором вместо улиц были их блоки и назывались они «кварталы». Мы жили в 38 квартале, сейчас там проходит улица Обручева. Ехать было трудно и долго от метро «Университет». Магазинов у нас не водилось, до работы родители добирались с муками, грязь по колено мы «месили», как говорила мама, все четыре сезона. Но у нас появилась своя квартира со всеми удобствами, хоть и в доме, который потом презрительно окрестили «хрущевкой». У нас теперь была своя крошечная кухня, и, вечно сидя дома одна, именно на ней я стала сама готовить, открывая единственную имевшуюся у нас поваренную книгу – «О вкусной и здоровой пище».
Меня уже нельзя было отправить к кому-то из родственников, потому что поездки в центр и обратно занимали часы. И маме пришлось искать помощь на месте. На одной лестничной площадке с нами жила одинокая старушка по имени Ульяна Сергеевна. На нее-то и пал мамин выбор.
Ульянушка, как мы ее звали между собой, была маленькой бойкой старушкой. Лицо имела круглое, татарское, с высокими скулами. В ушах болтались крохотные золотые колечки – подарок мужа, приказчика из галантерейной лавки. В Первую мировую войну его убили.
Ближайший к окну угол в ее маленькой комнате был увешан иконами и разноцветными стеклянными лампадками на длинных цепочках. Она согласилась за небольшие деньги оставаться со мной, но с условием, что я буду приходить к ней, а не наоборот.
Днем я уходила в школу, а вечером, вместо уроков, слушала правдивые Ульянушкины истории. Жизнь ее с детства была полна общением с лешими, чертями и домовыми. Однажды, когда ее отец с матерью уехали на ярмарку, Ульянушка видела во дворе своего отца, только он ходил совсем бесшумно, хотя и наклонял голову, как отец, чтобы войти в амбар, где дверка была низенькой. Рассказала она это отцу, когда тот вернулся, и отец ответил: «Не бойся, Уля, это наш суседко-домовой. Пока он со мной на одну внешность, и скот прибран у нас будет, и амбар долго не опорожнится. А ну как станет суседко хромым да кривым – не будет нам житья. Вот твоя мамка и кладет на день Ефрема Сирина кус крупеника на загнеток (место в печи, куда сгребают угли – О.Д.). Это чтобы уластить суседку. Поест кашки и подобреет».
И хотя больше домового Ульянушка никогда не видела, каждый год она клала в блюдечко каши с маслом