Машина тронулась, оставляя позади заснеженное поле, которое скоро станет сердцем его империи. Леманский смотрел в окно на удаляющиеся огни Москвы. Он заложил фундамент не только для антенны, но и для своей абсолютной власти над будущим. Теперь он был готов встретиться с теми, кто попытается прощупать его на прочность с другой стороны океана.
Зал приемов в особняке на Спиридоновке сиял холодным блеском хрусталя и накрахмаленных манишек. Воздух, пропитанный ароматом французских духов и дорогого табака, казался густым от недосказанности. Владимир Игоревич, облаченный в безупречный смокинг, сшитый в закрытом ателье ГУМа, медленно перемещался по залу, держа в руке бокал с минеральной водой. Он чувствовал себя здесь не гостем, а оператором на сложной съемочной площадке, где каждый жест — это реплика, а каждый взгляд — смена ракурса.
Его появление вызвало легкий шелест среди дипломатического корпуса. «Император Шаболовки», «Золотой голос Кремля» — за два года Владимир оброс титулами, которые пугали и интриговали одновременно.
— Мистер Лемански? — мягкий голос с легким бостонским акцентом раздался за его левым плечом.
Владимир обернулся. Перед ним стоял Артур Гилмор, официально — атташе по культуре посольства США, а по сводкам спецотдела «Зеро» — один из самых проницательных аналитиков ЦРУ, специализирующийся на советских технологических прорывах. Гилмор улыбался той открытой, «своей» улыбкой, за которой обычно скрывается калиброванный стальной ум.
— Мистер Гилмор, — Владимир склонил голову, едва заметно улыбнувшись. — Рад видеть, что американская культура интересуется советским телевидением даже в такие… прохладные вечера.
— Трудно игнорировать феномен, который меняет ландшафт целой страны, — Гилмор кивнул официанту, беря бокал шампанского. — Ваши передачи на Шаболовке… Это впечатляет. Особенно качество сигнала. Наши эксперты в Вашингтоне в недоумении. Вы используете частоты и методы модуляции, которые теоретически не должны работать на таком оборудовании.
Они отошли к тяжелой портьере, создавая иллюзию приватности в гудящем зале. Владимир чувствовал, как за ними наблюдают из разных углов — и люди Степана, и «соседи» из МГБ.
— Наука в СССР развивается своим, материалистическим путем, — Владимир цинично пригубил воду. — Иногда мы находим решения там, где ваши теоретики видят тупик.
— О, я в этом не сомневаюсь, — Гилмор понизил голос, подавшись вперед. — Но мы могли бы помочь друг другу. США готовы предложить программу научного обмена. Новейшие линзы от «Kodak», передающие трубки «RCA»… всё то, чего вам так не хватает для вашей новой башни. Взамен нам бы хотелось лишь взглянуть на ваши спецификации «помехоустойчивого кодирования». Чисто научный интерес, мистер Лемански.
Владимир смотрел на американца, и в его мозгу всплывали таблицы из будущего. Он знал архитектуру «RCA» пятидесятых и знал, насколько она примитивна по сравнению с тем, что они с Хильдой уже внедрили, используя знания о цифровой логике. Но Гилмор предлагал именно то, что было нужно для укрепления фасада империи.
— Линзы «Kodak» — это заманчиво, — Владимир задумчиво повертел бокал. — Но спецификации — это государственная тайна. Однако… я мог бы передать вам некоторые данные по нашим «экспериментальным частотам», которые мы планируем задействовать в Останкино. Если ваше правительство готово поставить партию оптики без лишних вопросов в таможенных декларациях.
Это была наживка. Леманский планировал скормить американцам математически выверенную абракадабру — сложнейший алгоритм, который выглядел как гениальное открытие в области криптографии сигнала, но на деле вел в никуда, заставляя аналитиков Лэнгли тратить годы и миллионы долларов на расшифровку пустоты.
— Вы рискуете, Владимир, — глаза Гилмора блеснули. — Ваши… кураторы могут не одобрить такую самодеятельность.
— Кураторы любят результат, Артур, — Владимир перешел на доверительный шепот. — Им нужна лучшая картинка в мире. Как я ее получу — их волнует мало, пока в эфире сияет лик вождя. Мы с вами деловые люди. Вы получаете «советский секрет», я получаю американское стекло.
— Я должен согласовать это, — Гилмор выпрямился, его улыбка стала более официальной. — Но думаю, мы найдем общий язык.
— Не сомневаюсь. Пришлите каталоги «RCA» в мой офис на Шаболовке. Официально, как дар культурного фонда.
Когда американец отошел, Владимир почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Степан, стоявший у колонны, едва заметно кивнул. Операция «Дипломатический капкан» началась. Леманский вербовал западную разведку «втемную», заставляя их спонсировать его техническое превосходство в обмен на фальшивку.
Он понимал, что идет по лезвию ножа. Любая ошибка — и его обвинят в измене. Но в этом и заключался его новый, обостренный цинизм: он не боялся системы, потому что он стал ее незаменимой частью. Он использовал ресурсы врага, чтобы укрепить собственную вертикаль, превращая международный шпионаж в отдел снабжения своего телецентра.
— Ты играешь с чертями, Володя, — прошептал подошедший Степан, когда они вышли в гардероб.
— Черти тоже хотят смотреть кино в хорошем качестве, Степа, — ответил Владимир, надевая пальто. — Гилмор думает, что купил ключ к нашему шифру. На самом деле он просто оплатил нам лучшую оптику для камер Хильды. Завтра подготовь канал для приема груза. И проследи, чтобы МГБ получили «правильную» версию этого разговора. Мы — защитники приоритета советской науки, которые выманивают секреты у империалистов.
Леманский сел в машину. Москва проплывала мимо — темная, заснеженная, величественная. Он чувствовал, как его власть укореняется в этой земле, прорастая сквозь фундаменты башен и дипломатические интриги. Он больше не был зрителем истории. Он был ее режиссером, и даже ЦРУ теперь играло в массовке его грандиозного спектакля.
Подмосковная дача в Завидово тонула в густом хвойном тумане, сквозь который едва пробивался желтый свет фонарей у высокого забора. Здесь не было московского глянца, только запах печного дыма, сырой сосны и той специфической, давящей тишины, которая окружает людей, принимающих решения за миллионы других. Владимир Игоревич шел по дощатому настилу к небольшому флигелю, в руках он сжимал плоскую металлическую коробку с бобиной 16-миллиметровой пленки.
Его ждали. В комнате, заставленной добротной, но безвкусной мебелью, пахло жареным мясом и крепким чаем. Хозяин дачи — человек с грузными плечами и живыми, хитрыми глазами — сидел у камина,