Владимир Игоревич выдохнул. Два края света, разделенные тысячами километров, теперь сходились в одной точке — здесь, на кончиках его пальцев. Медные нервы империи, натянутые до звона, выдержали. Невозможное стало технической задачей, которая была решена.
— Готовность всех студий, — команда прозвучала спокойно, но в ней была энергия сжатой пружины. — Включайте разогрев передатчиков. Через тридцать минут мы сожмем эту страну в один кулак.
Степан подошел к пульту, глядя на три экрана: Москву, Памир и Арктику.
— Ты понимаешь, что сейчас произойдет? — спросил оператор. — Это больше не география. Это магия.
— Это технология, Степа, — ответил Владимир Игоревич, но в глубине глаз Архитектора горел тот же огонь, что и в топках ледокола. — Просто очень продвинутая технология.
Сцена была подготовлена. Декорации расставлены на краях ойкумены. Оставалось только подать сигнал, чтобы заставить миллионы сердец биться в унисон. Тишина перед бурей была плотной, электрической и звенящей.
Стрелки хронометра на центральной панели режиссерского пульта замерли на отметке девятнадцать ноль-ноль. В этот момент время, казалось, остановило свой бег, уступая место чистой энергии. В главной аппаратной Останкино повисла тишина, плотная и вязкая, как перед грозовым разрядом. Владимир Игоревич, стоявший за спиной выпускающего режиссера, не произнес ни слова. Команда была отдана одним резким движением руки, рассекающим воздух.
Тумблер главной подачи сигнала щелкнул с сухим, механическим звуком, похожим на выстрел. Красная лампа с надписью «ЭФИР» вспыхнула над входом в студию, заливая полумрак тревожным алым светом. В недрах башни, в залах передатчиков, огромные генераторные лампы взвыли, выходя на пиковую мощность. Энергия, накопленная московскими электростанциями, трансформировалась в невидимую волну, рванувшуюся к шпилю иглы, чтобы оттуда рухнуть на страну невидимым водопадом.
На миллионах экранов — от полированных «Темпов» в министерских квартирах до новеньких, пахнущих лаком «Горизонтов» в рабочих бараках — исчезла привычная настроечная таблица. Вместо нее возникла не заставка новостей, не герб и не лицо диктора. Экран был разделен на три равные части. Три окна в мир, открывшиеся одновременно.
Слева бушевала белая мгла. Сквозь зернистость изображения и помехи проступали обледенелые леера атомного ледокола «Ленин», пробивающего путь во льдах Арктики. Пар вырывался из ртов людей, стоявших на палубе, превращаясь в мгновенные облака кристаллов.
Справа, залитый слепящим солнцем, дрожал горный пейзаж Памира. Ветер трепал полы шинелей пограничников, стоявших на краю пропасти. Лица солдат, обожженные ультрафиолетом, казались высеченными из темного камня.
А в центре, в уютном, мягком свете московской студии, сидела маленькая пожилая женщина в простом ситцевом платке. Руки, испещренные венами и годами труда, судорожно сжимали край стола.
Техническое чудо свершилось. Пространство, веками разрывавшее эту землю на изолированные куски, было уничтожено. География перестала существовать. Север, Юг и Центр сошлись в одной точке — на поверхности янтарного кинескопа.
В аппаратной стоял гул. Инженеры следили за осциллографами, молясь богам физики, чтобы каналы выдержали нагрузку.
— Синхронизация стабильна! — выкрикнул начальник смены, не отрывая взгляда от приборов. — Задержка сигнала с Памира — полсекунды. С ледокола — секунда. Мы держим их!
Владимир Игоревич смотрел не на приборы. Взгляд Архитектора был прикован к центральному монитору. Сценарий этого эфира писался не чернилами, а нервами.
— Включить звук студии, — последовала команда. — Камера на мать. Крупный план. Глаза.
В эфире зазвучал тихий, дрожащий голос ведущего, но через мгновение он умолк, уступая место главному. Женщина в студии подняла глаза. Перед ней был не объектив камеры, а экран, на котором она видела заснеженные скалы.
— Андрюша… — прошептал голос, усиленный миллионами динамиков. — Сынок… Ты меня слышишь?
Секунда тишины. Эфир заполнился шипением космического ветра и треском разрядов. Эта пауза, рожденная огромным расстоянием, была красноречивее любых слов. Вся страна, прильнувшая к экранам, перестала дышать. Ложки замерли в воздухе, чайники выкипали на плитах, забытые и ненужные.
На правом экране, там, где выло солнце Памира, молодой солдат в фуражке, сдвинутой на затылок, вдруг подался вперед, словно пытаясь шагнуть сквозь стекло монитора.
— Мама! — крик парня, искаженный расстоянием и плохим микрофоном, прорвался сквозь бурю. — Мама, я вижу тебя! Господи, я вижу!
В этот момент случилось то, ради чего строилась башня, ради чего ломались директора заводов и подкупались министры. Технология исчезла. Осталась только чистая, концентрированная эмоция. Женщина в студии заплакала. Не красиво, не по-киношному, а так, как плачут простые русские бабы — закрыв лицо руками, вздрагивая плечами. И вместе с ней, в тысячах темных комнат, заплакала страна.
Владимир Игоревич перевел взгляд на левый экран.
— Арктика. Дайте слово Арктике.
Капитан ледокола, стоявший на мостике в меховой шапке, поднес к губам микрофон. За спиной офицера бушевала полярная ночь, но глаза светились.
— Москва! Памир! Слышим вас! — бас капитана перекрыл вой ветра. — Здесь минус пятьдесят, но нам жарко! Братишка на юге, держись! Мы с тобой на одной земле стоим! Мать, не плачь! Твой сын — герой, и мы все тут… мы все теперь рядом!
Полиэкран объединил несовместимое. Лед и камень, слезы и сталь. Люди в квартирах видели это и не верили своим глазам. Привычное ощущение огромности, разобщенности, одиночества маленького человека перед лицом гигантской империи — всё это рассыпалось в прах. Телевизор «Горизонт» перестал быть мебелью. Ящик превратился в окно, через которое в дом вошла большая, живая семья.
В коммунальной квартире на Сретенке соседи, забыв вековые распри из-за пригоревшей каши, сидели в одной комнате, прижавшись друг к другу. Суровый слесарь дядя Коля сморкался в замасленный платок, не стыдясь слез. Интеллигентная старушка Анна Львовна крестила экран дрожащей рукой.
— Господи, — шептала она. — Живые… Все живые…
На другом конце страны, в бараке под Иркутском, лесорубы, только что пришедшие с делянки, стояли перед коллективным экраном, не снимая шапок. Суровые мужики, видевшие в жизни только тайгу и пилу, смотрели на плачущую мать и кусали губы. В этот миг они чувствовали себя не забытыми ссыльными края, а частью единого целого.
Владимир Игоревич стоял у пульта «Индекса интереса». Стрелки приборов, фиксирующих нагрузку на энергосеть, зашкаливали. Графики показывали аномалию: потребление электричества выросло до предела, но потребление воды упало до нуля. Никто не ходил в туалет, никто не мыл посуду. Страна замерла в едином спазме сопереживания.
— Мы создали единый нерв, — прошептал