Старое искусство было похоронено в пустом зале «России». Новое искусство, агрессивное и вездесущее, праздновало триумф в каждой квартире.
Глава 16
Студия звукозаписи номер один, спрятанная в бетонном чреве телецентра, напоминала герметичный батискаф, опустившийся на дно океана тишины. Стены, обитые ребристым акустическим поролоном, поглощали любой звук, не оставляя эха. Воздух здесь был стерильным, профильтрованным и лишенным запахов, кроме слабого аромата перегретой электроники и остывающего кофе. За толстым бронированным стеклом, отделяющим аппаратную от вокальной кабины, сидел Владимир Игоревич. Рядом замер звукорежиссер, чьи руки лежали на ползунках микшерного пульта, готовые к мгновенной реакции.
Искался Голос. Не просто набор красивых обертонов или безупречная дикция. Искался инструмент абсолютного доверия. Звук, способный проникнуть сквозь броню скепсиса и усталости советского человека. Звук, который станет родным в каждой квартире, от Калининграда до Камчатки.
Очередной кандидат, обладатель густого баритона и звания Заслуженного артиста, стоял у микрофона. Мужчина в строгом костюме набрал в грудь воздуха, словно собираясь нырнуть, и начал чтение передовицы «Правды».
— «Труженики села с огромным воодушевлением встретили решения Пленума!» — голос диктора рокотал, заполняя пространство мощью, достойной полкового трубача. Каждое слово чеканилось, как монета. Интонации взлетали вверх на восклицательных знаках и падали тяжелым молотом на точках.
Леманский поморщился, словно от зубной боли. Палец нажал кнопку обратной связи.
— Стоп. Спасибо. Следующий.
Артист за стеклом недоуменно моргнул, сбившись с ритма. В профессиональной среде такой отказ считался оскорблением. Но в этой студии звания не имели веса. Здесь взвешивалась только искренность.
— Слишком много металла, — прокомментировал Владимир Игоревич, не глядя на уходящего кандидата. — Слишком много трибуны. Этот тон хорош для объявления войны или салюта. Для вечернего чая на кухне такой напор не годится. Зритель подавится бутербродом.
Дверь отворилась, впуская следующего. Вереница претендентов казалась бесконечной. Дикторы радио, театральные актеры, чтецы филармонии. Все они были профессионалами старой школы. Все умели «подавать голос», «держать опору» и «интонировать». Но именно это мастерство и являлось преградой. Искусственность сквозила в каждом звуке. Между говорящим и слушающим возводилась невидимая стена официальности. Человек у микрофона вещал сверху вниз, как учитель нерадивым ученикам или начальник подчиненным.
Леманский устало потер переносицу. Время шло. Эфирная сетка требовала «Лица нации», а вместо живого человека предлагались лишь ожившие памятники.
— Кто там еще остался в списке? — вопрос прозвучал глухо.
— Виктор Громов. Бывший фронтовой корреспондент. Пишет очерки для «Известий». Голоса нет, школы нет. Пришел по рекомендации отдела кадров.
В вокальную кабину вошел человек, разительно отличавшийся от лощеных предшественников. Помятый пиджак, висевший на худых плечах, расслабленный узел галстука, желтые от табака пальцы. Лицо Громова, изрезанное глубокими морщинами, хранило печать хронической бессонницы и увиденного горя. В глазах, выцветших и внимательных, не было актерского блеска. Была лишь усталость и спокойное знание жизни.
Виктор подошел к стойке, достал из кармана очки в роговой оправе и водрузил их на нос. Лист с текстом задрожал в руках.
— Можно читать? — голос прозвучал тихо, с легкой хрипотцой прокуренных легких.
— Пробуйте, — Владимир Игоревич подался вперед.
Громов начал читать. Чтение шло неровно. Корреспондент запинался, глотал окончания, делал паузы там, где их не должно быть по правилам орфоэпии. Звукорежиссер скривился, потянувшись к кнопке остановки записи. Но рука Леманского перехватила запястье техника.
— Не трогать. Слушать.
В этом несовершенстве, в этой шершавости тембра скрывалась странная магия. Громов не вещал. Громов размышлял вслух. Казалось, текст рождается прямо сейчас, в эту секунду, а не написан заранее в идеологическом отделе.
Владимир Игоревич встал и вышел из аппаратной. Тяжелая дверь студии открылась, впуская Архитектора в зону тишины. Громов замолчал, сняв очки.
— Не годится, да? — спросил журналист, сворачивая лист в трубочку. — Я же говорил, не диктор я.
Леманский подошел вплотную. Взял лист из рук кандидата и медленно разорвал бумагу на части. Обрывки упали на пол, устилая ковролин белыми хлопьями.
— Дикторы остались в прошлом, Виктор. Дикторы читают чужие мысли. Здесь требуются свои.
Владимир Игоревич развернул микрофонную стойку так, чтобы она не загораживала лицо.
— Представлять миллионы не нужно. Забыть про страну. Забыть про партию. Представить одного человека. Старого друга. Друг устал после смены, сидит на кухне, курит и смотрит в глаза. Другу не нужны лозунги. Другу нужно знать, что будет завтра. Будет ли война? Подешевеет ли хлеб?
Леманский положил руку на плечо Громова. Ладонь ощутила напряжение мышц под дешевой тканью пиджака.
— Говорить нужно не в микрофон. Говорить нужно в душу. Тихо. Спокойно. Без пафоса. Рассказать о запуске нового спутника не как о победе коммунизма, а как о том, что мы стали ближе к звездам. Рассказать так, чтобы захотелось плакать от гордости, а не маршировать.
Громов молчал минуту, глядя на красную лампу «Запись». Затем кивнул. Взгляд изменился. Исчез страх перед техникой. Появилась та самая фронтовая собранность, с которой люди смотрят в лицо опасности или вечности.
— Пишем, — скомандовал Владимир Игоревич, возвращаясь за стекло.
Красная лампа вспыхнула снова.
— Добрый вечер, товарищи, — произнес Виктор.
Это было оно. Абсолютное попадание. Голос был мягким, обволакивающим, но в нем чувствовался стальной стержень правды. Хрипотца придавала звуку достоверность. Интонация доверительного шепота создавала иллюзию интимной близости. Казалось, этот человек сидит не в студии Останкино, а прямо здесь, за столом, отодвинув чашку с чаем, и делится самым сокровенным.
Звукорежиссер, забыв про инструкции, слушал, открыв рот.
Громов говорил о простых вещах, но в исполнении этого человека новости превращались в откровение. Слова теряли казенный привкус, становясь живыми, теплыми, осязаемыми. Это был голос не начальника, но мудрого соседа, отца, брата. Голос, который не может врать.
Леманский откинулся в кресле, закрыв глаза. Поиск был окончен. «Лицо нации» найдено.
— Это Голос Бога, — прошептал Архитектор, и в тишине аппаратной слова прозвучали как пророчество. — Если этот человек скажет, что черное — это белое, страна поверит. Если скажет идти на смерть — пойдут. Потому что он говорит не с толпой. Он говорит с каждым по отдельности.
На мониторе крупный план Громова гипнотизировал. Умные, печальные глаза смотрели прямо в душу. Эффект присутствия был пугающим. Владимир Игоревич понимал: