Телефонный звон на секунду прекратился, чтобы тут же возобновиться с удвоенной силой. Система агонизировала, пытаясь нащупать новые рычаги управления, но старые методы не работали против эфирного сигнала.
В приемной послышался шум. Дверь распахнулась без стука. На пороге возник офицер фельдъегерской службы в форме с васильковыми кантами. Человек держал в руках плотный пакет с сургучной печатью «Особой важности. Лично в руки».
Владимир Игоревич поставил чашку на стол. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции. Появление правительственного курьера означало прямую волю Кремля. Реакция Хрущева на вчерашнее шоу могла быть любой — от ордена до расстрела. Никита Сергеевич был импульсивен, и игра с огнем могла закончиться пожаром.
Офицер щелкнул каблуками, протягивая пакет.
— Пакет от Первого секретаря, — отчеканил курьер.
Владимир принял конверт. Сургуч хрустнул под пальцами, ломаясь красными крошками. Хильда замерла, прижав руки к груди. Воздух в кабинете сгустился.
Внутри конверта лежал один-единственный лист плотной гербовой бумаги. Никаких поздравлений. Никаких угроз. Текст был напечатан на машинке, но внизу стояла размашистая, энергичная подпись синим карандашом.
Леманский пробежал глазами по строкам. Уголки губ дрогнули в едва заметной усмешке.
— Что там? — шепотом спросила Хильда, не в силах вынести напряжения.
Владимир Игоревич положил лист на стол, разворачивая бумагу к помощнице.
— Это список, — голос Архитектора звучал ровно, без эмоций. — Список гостей для следующих эфиров.
На бумаге значились фамилии. Громкие, весомые фамилии заместителей министров, председателей обкомов, директоров трестов. Люди, составлявшие костяк оппозиции реформам. Люди, мешавшие Хрущеву. Первый секретарь оценил эффективность нового оружия. Никита Сергеевич не стал ломать игрушку. Вождь решил использовать игрушку для полной зачистки политического поля.
— Машина репрессий сменила калибр, — произнес Владимир, глядя на список. — Раньше использовали воронок и подвал. Теперь используют студию и прожектор. Результат тот же: политический труп. Но крови нет. Есть только позор.
Хильда с ужасом смотрела на фамилии.
— Это же… это чистка, Володя. Ты стал палачом. Главным инквизитором эпохи прозрачности. Тебе будут присылать списки, а ты будешь уничтожать людей в прямом эфире.
— Я буду показывать правду, — жестко поправил Владимир Игоревич. — Если этим людям есть что скрывать, это их проблема. Я лишь включаю свет. А тараканы разбегаются сами.
Архитектор подошел к пульту селектора. Нажатие кнопки вызвало начальника службы информации.
— Готовьте студию на вторник. Свет — тот же. Жесткий. Допросный. Громову передать новые папки с материалами отдела «Зеро». Шоу продолжается.
Леманский вернулся к окну. Москва внизу жила своей жизнью, не подозревая, что судьбы элиты уже решены на этом листе бумаги. Город казался спокойным, но это спокойствие было обманчивым. Над столицей возвышалась башня — игла, пронзающая небо, всевидящее око, от которого невозможно укрыться.
Владимир Игоревич почувствовал, как тяжесть власти ложится на плечи бетонной плитой. Путь назад был отрезан. Медиамагнат умер. Родился судья, приговор которого транслируется на всю страну. И этот судья знал: однажды камера может повернуться и в обратную сторону. Но пока прожекторы светили туда, куда указывал палец Архитектора.
Стеклянный Кремль стоял прочно. Стены были прозрачны, но пуленепробиваемы. Внутри этого замка из света и лжи Владимир Игоревич Леманский оставался самым опасным человеком империи. Пятая сцена завершилась тихим шелестом бумаги — звуком, ставшим страшнее выстрела.
Глава 17
Ближняя дача в Кунцево, окруженная тройным кольцом охраны и вековыми елями, даже спустя годы после смерти Хозяина сохраняла ауру языческого капища. Тишина здесь была густой, осязаемой, пропитанной запахом старого паркета, воска и невыветриваемого страха. В кабинете с зелеными лампами, где еще недавно решались судьбы мира, теперь сидел Михаил Андреевич — человек в сером футляре, главный идеолог партии, прозванный «серым кардиналом». Сухая, аскетичная фигура казалась тенью, отброшенной прошлой эпохой на стены настоящего.
Владимир Игоревич вошел в кабинет не как проситель, а как партнер, несущий в руках будущее. Леманский положил на массивный дубовый стол не привычную папку с докладами, а огромный, свернутый в трубку рулон ватмана и тяжелый кофр с эскизами. Звук удара бумаги о дерево прозвучал в тишине вызывающе громко.
— Идеология требует обновления, Михаил Андреевич, — начал Архитектор без предисловий. — Газетные передовицы выцветают. Лозунги стираются из памяти через минуту после прочтения. Народу тесно в настоящем. Нации нужен миф. Великая легенда о том, кто такие эти люди, живущие на одной шестой части суши.
Идеолог поправил очки в тонкой оправе. Взгляд серых, немигающих глаз скользнул по гостю с холодным вниманием.
— У партии есть миф. Миф о Революции. О Гражданской войне. Разве этого недостаточно?
— Революция — это раскол, — жестко парировал Владимир. — Революция делит людей на красных и белых. Требуется история, которая объединит. История, уходящая корнями глубже семнадцатого года. История о том, как ковался стальной хребет империи.
Леманский развернул ватман. Бумага прижала собой стопки партийных директив. На белом поле углем и сангиной были набросаны не графики и схемы, а мрачные, пугающие своей реалистичностью образы. Бескрайняя, давящая тайга. Струги, пробивающиеся сквозь ледяные торосы. Лица казаков, изрезанные шрамами и ветрами, — лица не плакатных героев, а пиратов, конкистадоров, людей, перешагнувших через страх.
— Проект «Сибириада». Рабочее название — «Ермак», — Владимир ткнул пальцем в центральную фигуру эскиза. — Это не лубочная сказка. Это эпос. Жестокий, кровавый, честный. Американцы создали вестерн — миф о покорении Запада одиночками с кольтами. Останкино создаст истерн — миф о покорении Востока братством.
Михаил Андреевич склонился над рисунками. Тонкие пальцы коснулись изображения битвы. Художник не пожалел черной краски. Грязь, кровь, смешанная со снегом, звериный оскал войны.
— Слишком мрачно, — сухо заметил Идеолог. — Где руководящая роль… где светлое начало? Ермак здесь похож на разбойника, а не на освободителя. Советское искусство должно воспитывать, а не пугать.
— Ермак и был разбойником, — ответил Леманский, глядя прямо в линзы очков собеседника. — Но разбойник стал государственником. В этом соль. Люди устали от картонных праведников. Люди хотят видеть живую страсть. Чтобы поверить в величие страны, зритель должен увидеть цену этого величия. Не парад на Красной площади, а смертельную схватку в ледяной воде Иртыша.
Владимир Игоревич достал из кофра следующий лист. Это была карта походов, стилизованная под старинный пергамент. Стрелки ударов напоминали вскрытые вены.