— Владимир.
Ладонь в перчатке была теплой. Рукопожатие стало моментом истины. В ту секунду не существовало ни телевидения, ни планов по переустройству мира, ни жестокости, ни лжи. Была только эта остановка, этот дождь и угольное пятно на носу, соединившее две судьбы надежнее любой клятвы. Казалось, впереди лежит вечность, полная таких же вечеров, полная смеха, творчества и тепла.
Видение начало таять. Звук дождя затих, сменившись гудением вентиляции. Запах мокрого асфальта уступил место запаху пыли и скипидара.
Владимир Игоревич стоял посреди захламленной кладовой телецентра. В руке был зажат крошечный кусочек угля. На грубом листе крафт-бумаги темнел набросок — тот самый силуэт под дождем, воскрешенный памятью.
Губы Архитектора дрогнули. Уголки рта поползли вверх. Лицо, привыкшее носить маску непроницаемого спокойствия или жесткой решимости, вдруг осветилось изнутри. Это была улыбка того самого студента с Чистых прудов. Беззащитная, мальчишеская, глупая улыбка человека, который только что встретил чудо.
Морщины вокруг глаз разгладились. Взгляд потеплел. На секунду показалось, что стоит обернуться — и за спиной снова раздастся тот звонкий смех, и палец в вязаной перчатке укажет на испачканный нос.
Рука поднялась к лицу. Пальцы коснулись кожи. Нос действительно был в саже. История повторилась, замкнув круг.
Но улыбка медленно угасла. Огонек в глазах потух, оставив после себя лишь пепел.
Реальность вернулась тяжелой бетонной плитой. Той Алины больше не существовало. Девушка с мокрым зонтом умерла много лет назад, растворившись в коридорах власти, в бесконечных совещаниях, в интригах и борьбе за эфирное время. Вместо смешливой студентки теперь была «железная леди» Останкино, правая рука Архитектора, женщина с холодным взглядом и безупречной укладкой, которую не испортит ни один дождь.
И самого Владимира — того наивного поэта с блокнотом — тоже не стало. Осталась функция. Остался мозг, генерирующий смыслы. Осталась воля, ломающая хребты истории. Но живого человека, способного пропустить трамвай ради разговора с незнакомкой, в этом теле больше не жило.
Пламя остыло. Уголь превратился в золу. Вернуть прошлое было сложнее, чем построить империю. Империю можно создать из страха и амбиций. Любовь из этих материалов создать невозможно.
Владимир посмотрел на рисунок. Черный силуэт на бумаге был единственным, что осталось от того вечера. Памятник несбывшемуся будущему, нарисованный прахом сгоревшего дерева. Сердце сжалось от острой, пронзительной боли, но эта боль была единственным доказательством того, что где-то глубоко, под слоями брони, человек все еще был жив.
Дверь кладовой, скрипнув несмазанными петлями, нарушила интимную тишину святилища памяти. В затхлый, пропитанный пылью и прошлым воздух ворвался посторонний аромат. Запах дорогих французских духов — холодный, сложный, с нотками альдегидов и властной уверенности — мгновенно перерезал уютный дух скипидара. Это был запах успеха, запах ковровых дорожек и кондиционированных кабинетов, запах той самой империи, от которой Владимир пытался сбежать.
В проеме стояла Алина.
Женщина не была похожа на ту смешную, мокрую студентку из воспоминаний. Время и власть работали над обликом спутницы так же безжалостно, как скульптор работает над мрамором, отсекая все лишнее, мягкое, живое. Перед мольбертом стояла «железная леди» советского эфира. Безупречный костюм из английской шерсти сидел как влитой, подчеркивая статус, но скрывая женственность. Волосы, уложенные в сложную, лакированную прическу, напоминали шлем. Ни одна прядь не смела выбиться, ни один локон не смел дрогнуть. Взгляд серых глаз был ясным, цепким, сканирующим пространство на предмет угроз и неполадок.
Алина шагнула внутрь, осторожно ступая туфлями-лодочками по грязному полу. Взгляд вошедшей скользнул по завалам хлама, по брошенному на стул пиджаку, по закатанным рукавам сорочки. На долю секунды в глазах мелькнуло удивление — видеть Архитектора в таком разобранном виде было непривычно. Обычно этот человек застегнут на все пуговицы, и в прямом, и в переносном смысле.
— Совещание в малом зале через десять минут, — голос прозвучал ровно, без эмоций. Это был голос заместителя, партнера, но не любимой женщины. — Секретари сбились с ног, разыскивая шефа. А шеф, оказывается, решил поиграть в богему.
Владимир не ответил. Рука с зажатым кусочком угля опустилась. Прятать рисунок не имело смысла, да и желания не возникало. Пусть смотрит. Пусть увидит то, что осталось от общего прошлого.
Алина подошла ближе. Взгляд женщины переместился на мольберт. На листе крафт-бумаги, среди вихря черных штрихов, жил своей жизнью дождливый вечер пятьдесят четвертого года. Трамвайные пути, блестящие во тьме. Сгорбленная фигура под козырьком. И девушка с зонтом, смеющаяся над испачканным носом художника.
Тишина в комнате изменилась. Из звенящей и напряженной пауза превратилась в ватную, тягучую субстанцию. Алина смотрела на рисунок долго. Очень долго. Маска непроницаемости на лице дрогнула. Уголки губ, накрашенных строгой помадой, дернулись, словно пытаясь сложиться в улыбку, но мышцы, отвыкшие от искренности, не послушались.
— Чистые пруды, — тихо произнесла гостья. Интонация изменилась. Лед в голосе дал трещину, сквозь которую просочилось тепло узнавания. — Тот самый вечер. Когда сломался зонт.
— Зонт не сломался. Зонт просто вывернуло ветром.
— Сломался, — упрямо возразила Алина, делая шаг к бумаге. — Спица лопнула. Пришлось выкинуть в урну прямо там.
Женщина протянула руку к рисунку, но не коснулась поверхности. Пальцы с идеальным маникюром зависли в сантиметре от угольной пыли. Контраст между живой, грубой фактурой рисунка и холеной, ухоженной рукой был разительным. Два разных мира. Мир угля и мир лака.
Владимир смотрел на профиль соратницы. В полумраке кладовой, где жесткий свет ламп не бил в глаза, Алина вдруг показалась прежней. На мгновение исчезла «леди Останкино». Показалось, что стоит только протянуть руку, стереть с этого лица косметику, растрепать лакированные волосы — и вернется та девчонка, с которой можно было говорить до рассвета о джазе, о книгах, о глупостях.
Сердце кольнуло острой иглой надежды. А вдруг? Вдруг пламя не погасло, а просто спряталось под пеплом амбиций? Вдруг еще можно все вернуть? Смыть грим, снять маски, послать к черту совещание и просто постоять рядом, как тогда, под дождем?
Алина повернула голову. Взгляды встретились.
В серых глазах женщины стояли слезы. Невыплаканные, застывшие блестящей пленкой. В этом взгляде читалась та же тоска, что разрывала сейчас душу Владимира. Тоска по утраченному раю, где не было рейтингов и интриг.
— У тебя нос в саже, — прошептала Алина. Фраза-пароль. Фраза-ключ.
Владимир улыбнулся — грустно, вымученно.
— Как и тогда.
Алина достала из кармана жакета батистовый платок. Белоснежный, надушенный, с вышитой монограммой. Шагнула вплотную. Рука поднялась к лицу мужчины.
В этот момент время могло бы остановиться. Это мог бы быть жест нежности. Жест любви.