Штайнберг даже зажмурился и скривил лицо, будто сама только мысль о том дне вызывала у него почти что физическую боль.
— Наглый сопляк, который каким-то образом отхватил куда больше, чем ему было положено по праву его поганого рождения, попал в святая святых высшего общества! Жалкая пародия на достойного в новеньком камзоле. Я смотрел на тебя и буквально чувствовал, как под ложечкой шевелится тошнота. Меня прямо там тянуло блевать от одного только твоего вида. Подумать только, поганый и наглый отброс, а уже граф! Титул ему, почести — за что? За умение угодливо кланяться и лизоблюдствовать перед теми, кому я смотрел в лицо, когда ты, щенок, ещё в подоле своей матери путался!
Его губы растянулись в улыбке.
— Так что? — спросил я. — В этом причина? Почувствовал себя неполноценным и обиделся?
— Обиделся? — тут же возмутился Штайнберг. — Я? О, Рахманов, слишком много чести, чтобы я обижался на какого-то убогого сопляка. Да будет тебе. О, нет. Я не обиделся. Знаешь, я в каком-то смысле даже был рад в тот день. Безумно счастлив. Знаешь почему?
— Ты расскажи, а то сейчас ведь лопнешь, если не поделишься, — бросил я.
— Потому что я вспомнил о тебе, дорогой мой Александр. Именно в тот день я вспомнил о тебе и о том оскорблении, которые ты мне нанёс. Ты и этот Лазаревский выродок. Я очень хорошо запомнил тот день. Как вы, два наглых выродка, потоптались по моей гордости и унизили меня. Я всё запомнил. А Штайнберги ничего и никогда не забывают. Так что я подумал, что будет справедливо, если я отвечу тебе тем же. Пройдусь по твоей гордости. По тому, что так дорого для тебя.
Сказал он это медленно. С наслаждением. Словно уже исполнил задуманное и теперь восторгался результатом. Оторвав пальцами от лежащего на тарелке мяса ещё один кусочек мяса, он сунул его себе в рот и облизал пальцы.
— Видишь ли, мне глубоко наплевать на тебя, на Лазаревых, на кого бы то ни было ещё. Всё, чего я так горячо желаю — это отобрать то, что тебе столь дорого. Я долго за тобой наблюдал, так что теперь я хорошо знаю твои слабые и сильные места, Рахманов. Но знаешь, что самое прекрасное? Знаешь? Самое сладкое в том, что теперь мне даже не придётся ничего делать. Всё произойдёт само. А я лишь буду сидеть, смотреть и наблюдать за тем, как ты провалишься в ту зловонную помойку, из которой когда-то вылез. И я буду наблюдать за этим с огромным удовольствием.
Глава 26
Теперь всё становилось кристально ясно. Странность, которую я не мог понять, когда директор «КодСтроя» заплатил за услуги Лазаревых со своих счетов, как физлицо, более не вызывала у меня такого недоумения, как раньше. Конечно же! Он ведь платил не своими деньгами, а деньгами Штейнберга!
— Что ещё ты узнал? — устало спросил я в трубку.
— Он продал одно из двух своих тверских имений вместе с землей примерно шесть месяцев назад, — ответил голос Князя, подтвердив тем самым мои мысли.
— Много получил?
— За само имение не то чтобы. Но земли там было достаточно, чтобы выручить за нее хорошие деньги. Сейчас мои ребята стараются узнать, куда именно ушли средства, но…
— Да я и так знаю, куда они ушли, — вздохнул я и потёр глаза. — По крайней мере, частично.
После разговора со Штайнбергом я первым же делом позвонил Князю. Теперь, когда корень проблемы стал известен, то додумать остальное оставалось не так уж и трудно.
Как так вышло, что меня бросали клиенты? Очевидно, что этот жирный говнюк не сам приходил к ним со словами «Уважаемые, я бы на вашем месте с этим Рахмановым не работал». Нет, это смешно и глупо. Да и Князь или Пинкертонов такое бы заметили. Скорее всего, ублюдок делал это через имеющиеся связи, через третьи лица или ещё как-то, чтобы не оставить хвостов, которые бы привели к нему раньше времени.
Глядя на пустую стену своего кабинета, я вспомнил его слова.
«Я долго за тобой наблюдал, так что теперь я хорошо знаю твои слабые места, Рахманов».
То есть, в теории, он мог узнать, как именно я работаю. Так? Гипотетически, да. Мог узнать, к кому именно я обращусь за тем, чтобы найти нужную информацию? Тоже мог, в теории. Пинкертонов и Князь. Опять же, да, пусть и гипотетически.
Но я всё равно терялся в догадках относительно того, как он отваживал от нас клиентов. Впрочем… Штайнберги — довольно старый род. Это я помнил ещё по нашему первому с Мариной делу. И пусть у них сейчас имелись серьёзные финансовые проблемы, это не исключает наличие связей и хороших знакомых. Влияние — это не только деньги. Да и со слов Князя я знал, что у Штайнбергов эти самые деньги имелись.
С «КодСтроем» мы были ближе всего к подписанию договора. Допустим, что в иных случаях ему было достаточно того, чтобы оклеветать на меня через третьих лиц. Но с «КодСтроем» ему пришлось действовать быстрее. Дать деньги их руководству, чтобы те ушли от меня. А дальше что? Он пошёл к Бергу, дабы барон нанял «Л Р». То есть, он специально столкнул меня с Романом лбами?
— Саша, ты меня слушаешь?
— Да, Князь, я тебя слышу. Они нашли что-то ещё?
— Пока нет, — честно признался тот. — Но теперь, когда мы знаем, что тебе под ноги гадил именно Штайнберг, то проблемы найти новые ниточки не составит.
Я знал, что он прав. Теперь, когда нам это известно, найти причины его вмешательства действительно будет куда проще. Теперь мы хотя бы знаем, что именно стоит искать.
Проблема заключалась в другом. Как мы раньше этого не поняли? Да понятно, как. Я не то, что о нём не думал. Я вообще про его существование забыл и вспомнил о бароне лишь во время последнего приёма у Распутиных, когда увидел его там. А до тех пор я его даже не вспоминал. А вот барон, похоже, про меня не забыл.
Мелочная мстительная скотина.
Откинувшись на спинку своего кресла, задумался.
Штайнберг меня ненавидит. Тут к гадалке не ходи. Мне достаточно лишь посмотреть на его лицо, чтобы понять, насколько сильна его ненависть по отношению ко мне. Сначала я прошёлся