Мурад стоял рядом со мной, и его лицо было лицом человека, который увидел чудо.
— Как? — выдохнул он. — Как они это сделали? Они двигались так, словно…
— Словно читали мысли друг друга, — закончил я за него.
Открыл глаза. Кодекс в руках был горячим, почти раскалённым, обложка жгла ладони. Татуировка на груди светилась — слабо, едва заметно, но светилась. Голубой огонёк в темноте. Первый настоящий проблеск силы за все эти проклятые дни.
Я встал. Ноги держали, хотя голова кружилась, а перед глазами плыли цветные пятна.
— Пора заканчивать, — сказал я.
И двинулся вниз, к городу, где мои друзья уже ломились в последние двери.
Финальный штурм цитадели был короткий и грязный.
Мурад лично повёл гвардию внутрь — две сотни лучших бойцов, закалённых годами войны, с глазами людей, которым нечего терять. Я следовал за ними, не как боец — какой из меня сейчас боец — а как… наблюдатель. Свидетель. Человек, который должен увидеть конец истории, в которую влез по уши.
Рита шла рядом. Её Покров Совы окутывал нас обоих серебристым коконом, и я чувствовал эту защиту как вторую кожу — прохладную, невесомую, но прочнее любой брони.
Внутри цитадели творился ад.
Защитники Фахима дрались как загнанные крысы — отчаянно, безнадёжно, понимая, что пощады не будет и сдаваться бессмысленно. Но их было слишком мало. Слишком мало против объединённой ярости кланов, которые годами копили ненависть и наконец получили возможность её выплеснуть.
Залы, коридоры, лестницы — всё было залито кровью. Она хлюпала под ногами, стекала по стенам, собиралась в лужи на мраморных полах, которые когда-то блестели от дорогой полировки. Запах смерти висел в воздухе такой плотной пеленой, что, казалось, его можно было резать ножом и подавать кусками.
Я видел то, что предпочёл бы никогда не видеть.
Тела, разорванные магией. Один защитник лежал в углу, разрезанный пополам каким-то заклинанием — верхняя часть туловища в трёх метрах от нижней, кишки тянулись между ними серо-розовой лентой, и он ещё был жив, ещё шевелил губами, пытаясь что-то сказать, пока воин Мурада не размозжил ему голову булавой.
Раненых добивали без жалости. Один ползал по полу, волоча за собой перебитые ноги и оставляя кровавый след, как улитка слизь. Его зарезали походя, даже не глядя, как режут скот на бойне.
Пленных казнили на месте. Некому было их охранять, некуда вести, и проще было убить. Я видел, как троих поставили на колени у стены и отрубили головы одну за другой — раз, два, три, — и головы покатились по полу, а из обрубков шей хлестала кровь, заливая сапоги палачей.
Это была не красивая война из легенд. Не героическая битва добра со злом, после которой остаются только благородные шрамы и красивые истории для внуков. Это была бойня. Мясорубка. И единственное, что отличало победителей от побеждённых, — удача оказаться на правильной стороне, когда музыка смерти наконец замолчала.
Фахим был в тронном зале.
Один. Без охраны. Без свиты. Без тех, кто ещё час назад клялся ему в верности.
Он сидел на троне — массивном, вырезанном из чёрного дерева и украшенном золотом, — и выглядел как мертвец, который забыл умереть. Высокий, измождённый, с запавшими щеками и глазами, обведёнными тёмными кругами. Но спина прямая. Подбородок поднят. Гордость человека, который знает, что проиграл, но отказывается это признать.
Его Покров Льва едва тлел — жалкие искры золотистого света там, где раньше бушевало пламя. Истощён до предела, выжат досуха. На полу рядом с троном валялся разбитый британский артефакт — тот самый усилитель, который позволял ему сражаться на равных с целой армией. Кристалл в центре треснул пополам, из трещины сочился чёрный дым.
Фахим поднял голову.
Его глаза — красные, воспалённые, с полопавшимися сосудами от бессонницы и перенапряжения — нашли меня среди входящих. И он улыбнулся. Странной, кривой улыбкой человека, который увидел что-то смешное там, где другие видят только трагедию.
— Северянин, — сказал он хрипло, и голос его был как скрежет ржавого железа. — Говорят, ты потерял свой дар. Но всё равно победил. — Пауза. Хриплый смешок. — Забавно. Я продал душу за силу, а ты… ты победил без неё. Как иногда поворачивается судьба.
Мурад вошёл последним.
Его лицо было каменным. Маска, высеченная из гранита. Но я видел его глаза, и в этих глазах было всё. Годы войны. Десятки погибших друзей. Проклятие, которое медленно убивало его единственного сына. Бессонные ночи. Страх за семью. Ненависть, накопившаяся за столько лет, что она превратилась в нечто холодное и тяжёлое, как свинец.
Он подошёл к трону. Остановился в двух шагах.
Фахим не встал. Не двинулся. Только смотрел — снизу вверх, хотя сидел на троне, а Мурад стоял перед ним.
— Ты проиграл, — сказал Мурад. Голос ровный, без эмоций.
— Знаю.
Тишина.
Все ждали. Гвардейцы Мурада, мои друзья, случайные свидетели, набившиеся в зал. Все ждали, что Мурад достанет саблю и снесёт ему голову прямо здесь, на этом проклятом троне. Он имел право. Он имел тысячу причин. Никто бы не сказал ни слова.
Но Мурад покачал головой.
— Нет.
Фахим моргнул. Впервые за весь разговор на его лице промелькнуло что-то человеческое — удивление.
— Я не стану тебя убивать, — продолжил Мурад, и в его голосе звучала такая усталость, что даже мне стало не по себе. — Не здесь. Не сейчас. Не так. Ты предстанешь перед судом кланов. Все узнают, что ты сделал. Все увидят, как ты ответишь. Твоя смерть будет не местью — а справедливостью.
Гвардейцы шагнули вперёд. Фахима подняли с трона — не грубо, но и без особой нежности. Связали руки за спиной. Он не сопротивлялся. Вообще. Словно что-то внутри него сломалось, какой-то стержень, который держал его все эти годы, и теперь он был просто… пустой оболочкой.
На выходе из зала я заметил.
Фахим смотрел на свои связанные руки. Смотрел так, словно видел их впервые. И бормотал — еле слышно, одними губами, но я разобрал:
— Голоса… голоса наконец замолчали…
Я запомнил это. Положил в копилку, где уже лежали странное поведение Зары, смерть её отца, тёмный всполох в глазах у Храма. Ещё одна деталь. Ещё один вопрос без ответа.
Ещё одна причина не расслабляться.
Город был взят. Бои стихли. Солнце клонилось к закату, заливая разрушенные улицы Аль-Джабаля багровым светом, и этот цвет слишком напоминал