«отец всея эстридентизма отплывает в Европу», или что «первый в истории Мексики авангардистский поэт навещает Старый Свет», там было проще: известный поэт Мануэль Маплес Арсе. Может быть, там даже не было ни «известный», ни «поэт», а д-р филологических наук Маплес Арсе, до Гавра, а там поездом по Европе, по побережью Италии и дальше, до места своего назначения в Рим, куда он отправляется то ли консулом, то ли вице-консулом, то ли культурным атташе при мексиканском посольстве. Что делать, память слабеет, деталей поста я уж сейчас не упомню. Но когда я прочитал объявление и узнал, что Мануэль наконец побывает в Париже, то обрадовался до чёртиков: пусть он больше себя не считает моим близким другом, пусть эстридентизм мёртв, пусть жизнь развела нас настолько, что, встретившись, мы с трудом бы узнали друг друга, зато он едет в Париж! Сам я бывал там только во сне, но мне вдруг показалось, что эта поездка воздаёт справедливость нам всем, что каким-то таинственным и непостижимым образом всё, о чём мы мечтали, сбылось. Ведь генерал Карвахаль так и не побывал за границей. Его убили в 1930-м году в непонятной перестрелке во внутреннем дворике публичного дома «Красное и чёрное», который о ту пору располагался на улице Коста-Рика, в двух шагах отсюда. Убили, как говорят, в момент, когда он находился под непосредственной охраной одного деятеля из министерства внутренних дел. В стычке погиб сам генерал, трое телохранителей, трое солдат и известная в те времена шлюха, Розарио Контрерас (говорили, испанка). Я был на похоронах и на выходе с кладбища столкнулся с Листом Арсубиде. Лист потом тоже съездил в Европу, а насчёт генерала утверждал, что нападение организовали по политическим причинам, сколько бы все газеты ни пели про пьяную драку в борделе или убийство из ревности, с этой Розарио в главной роли. Лист сам там бывал, в этом борделе, и он рассказывал, что генерал имел обыкновение встречаться с женщиной в самой удалённой от выхода комнате — маленькая комнатушка, но с тем преимуществом, что там его не могли побеспокоить, там было тихо, она выходила во внутренний дворик с фонтаном, и, сделав своё дело, генерал выходил в этот дворик курить, предаваться той меланхолии, которой после соития подвержена всякая плоть, да грустить о книжках, которые он никогда не прочтёт. А убийцы, как уверял Лист, устроили засаду в переходе к основным залам борделя, откуда просматривался весь внутренний дворик, до последнего уголка. Это говорит о том, что они знали его привычки. Они там засели и ждали, пока генерал услаждался с Розарио, это была прирождённая блядь. по призванию, я слышал, ей не раз предлагали пойти на содержание, но ей это было как нож к горлу, независимость ей была дороже всего. Похоже, что он имел её долго и тщательно, видимо все купидоны хотели, чтоб он и Розарио насладились сполна этим актом любви — здесь, на земле, он уж точно для них оказался последним. Шли часы, а Розарио и генерал перепихивались, как теперь говорят (и не только теперь, говорили всегда), оттопыривались, отъезжали и трахались снова и снова, греблись и бросали ту палку, за которой теперь им обоим бежать без конца, бежать в вечности, а их убийцы скучали и ждали. К одному они были совсем не готовы: что мой генерал, по раз заведённой привычке, выйдет во внутренний дворик, заткнув пистолет то ли за пояс, то ли в карман, то ли под пузо в штаны. Лист говорил, что к тому моменту убийцы уже без малейшего шума убрали телохранителя, таким образом за ними было не только преимущество внезапного нападения, но и численный перевес, трое на одного. Но мой генерал был настоящий мужчина, с рефлексами у него всё было в порядке, и так просто он им не сдался. В него попало несколько пуль, но он успел вытащить пистолет и открыть ответный огонь. Лист утверждал, что, отражая атаку, мой генерал мог бы продержаться так до бесконечности, он сумел занять не менее выгодную позицию, чем убийцы, и ни одна сторона не решалась на вылазку. Но на шум из комнаты вышла Розарио Контрерас, и её сразу же уложила пуля. Дальше всё смешалось: возможно, генерал бросился ей на помощь, пытался её спасти, может быть, понял, что она мертва, и потерял голову, так или иначе, он выскочил и побежал к тому месту, откуда стреляли убийцы. Так умирали когда-то другие генералы в истории Мексики, сказал я им, вы согласны, ребята? Мы уже ничего больше не понимаем, сказали они, ты как фильм пересказываешь, Амадео.
И я снова вспомнил Эстридентополь, его музеи, бары, театры под открытым небом, журналы, школы, общежития, где останавливаются писатели, оказавшиеся в городе проездом вроде тех, где останавливались Борхес и Тристан Тцара, Уидобро и Андре Бретон. И снова как бы вживую увидел перед собой генерала — как он говорит с нами и строит планы, как, облокотившись о подоконник, опрокидывает рюмку, как в первый раз принимает Сесарию Тинахеро, явившуюся к нему с рекомендательным письмом от Мануэля, как он читает книжечку Таблады, может быть, ту, где дон Хосе Хуан говорит: «Под пугающим небом/ в бреду под единой звездой/ соловей поёт песнь.» Другими словами, ребята, сказал им я, это как увидеть воочию полный разгром всех своих помыслов, всех своих тщетных усилий — и испытать радость, что всё это было.
Хоаким Фонт, психиатрическая больница «Фортеция», Тлалнепантла, Мехико, март 1983 года. Теперь, когда я в больнице для бедных, посетители у меня почти перевелись. Но психиатр уверяет, что я с каждым днём иду на поправку. Зовут его очень красиво: Хосе Мануэль. Я ему говорю, а он только смеётся. Я объясняю, прекрасное имя знакомиться с девушками, романтичное, так и тянет влюбиться. Жаль, что его не бывает на месте, когда ко мне приходит дочь. Она навещает меня по субботам и по воскресеньям, а у него эти дни выходные, кроме дежурства раз в месяц. Увидел бы ты мою дочь, говорю ему я, ты бы сразу влюбился. Ну вы даёте, дон Хоаким, отвечает он мне. Так бы и пал ты, Хосе Мануэль, раненой птичкой к ногам моей дочери, не унимаюсь я, пал бы и понял тысячу разных вещей, которые до поры до времени от тебя скрыты. Ну, например? — говорит он с напускным равнодушием, будто из вежливости, хотя, я уверен, ему любопытно. Как, например, что? Тут я замолкаю. Иногда промолчать умнее. Спуститься
