Днём одна из их комнат служит столовой-гостиной, где телевизор, а по ночам превращается в спальню Панчо, Монтесумы, Норберто. Во второй составлен весь скарб — гардероб, холодильник, кухонная утварь (плитку днём выносят в коридор, готовить снаружи, а на ночь вносят), там же лежит матрас, на котором спит донья Панчита.
Когда мы сели есть, к нам присоединился ещё некто Дивношкурый, парень двадцати трёх лет, сосед по чердаку, который тоже представился как поэт и висцеральный реалист. Незадолго до моего ухода (я просидел там несколько часов, время так и летело) я переспросил, как его зовут, и он так естественно произнёс «Дивношкурый» (с большей уверенностью, чем я, когда произношу «Хуан Гарсиа Мадеро»), что на минуту я вообразил, что в каких-нибудь закоулках Мексиканской республики и впрямь проживает семья Дивношкурых, такая вот у них фамилия.
После еды донья Панчита села смотреть свои любимые сериалы, Норберто занялся уроками, разложив на столе учебники. Мы с Панчо и Монтесумой помыли в раковине посуду, и с этого места виднелся почти весь парк Де Лас Америкас, а за ним грозные глыбы медицинского центра, детской больницы, городской больницы — как будто с другой, да к тому же неправдоподобной, планеты.
— Если не обращать внимания на тесноту, здесь очень удобно, — сказал Панчо, — близко ко всему, самый центр города.
Дивношкурый, которого не только Панчо с братом (это было неудивительно), но и все вплоть до доньи Панчиты (!) звали просто Шкурый, позвал нас к себе, где, как он сказал, с последнего раза осталась заначка травы.
— Так чего же мы ждём? — спросил Монтесума.
В отличие от жилища Родригесов, комната Дивношкурого являла собой зрелище суровой наготы. Ни разбросанной одежды, ни кухонных принадлежностей, ни книг (Панчо и Монтесума бедны, но в их доме можно в самых неожиданных местах обнаружить томик Эфраина Уэрты {25}, Аугусто Монтерросо {26}, Хулио Торри {27}, Альфонсо Рейеса, уже упомянутого Катулла в переводе Эрнесто Карденаля {28}, Хайме Сабинеса {29}, Макса Ауба {30}, Андреса Энестросы {31}). Там были только подстилка, и стул, без стола, и хорошего качества кожаный чемодан, в котором он держал свои вещи.
Он жил один, хотя по некоторым словам Родригесов и самого Дивношкурого я понял, что незадолго до этого здесь обреталась женщина довольно грозного нрава с таким же ребёнком. Съехав, они забрали с собой большую часть мебели.
Какое-то время мы пыхали и любовались пейзажем (который, как я сказал, состоял в основном из очертаний больниц, множества крыш таких же, как наша, и неба с низкими облаками, медленно плывущими к югу), после чего Панчо принялся рассказывать, как он сегодня намыкался в доме Фонтов и неожиданно встретил меня.
Уже втроём меня основательно допросили, как я там оказался, — впрочем, не выпытав ничего нового, чего бы я уже не сообщил Панчо. В какой-то момент заговорили о Марий. Из множества недомолвок я понял, что у Дивношкурого был с Марией роман. А также что Дивношкурого не пускают в дом Фонтов. Я спросил почему. Мне объяснили, что сеньора Фонт застукала их во флигельке в самый неподходящий момент, В доме чествовали испанского писателя, прибывшего в Мексику с визитом, и посреди празднества сеньора Фонт повела писателя знакомиться со старшей дочерью. Войдя во флигелёк, они обнаружили, что свет погашен, но раздаются отчётливые и ритмичные звуки как бы ударов. Как следует не подумав (если б сеньора хоть каплю соображала, сказал Монтесума, она бы отправила писателя назад в дом, а уж потом разбиралась бы, что происходит во флигельке), — так вот, не подумав, сеньора Фонт включила свет. И с ужасом увидела, как Мария в одной рубашонке, со спущенными штанами, отсасывает Дивношкурому, а Дивношкурый ритмично шлёпает её то по попе, то спереди.
— «Шлёпал» — не то слово! — сказал Дивношкурый. — Как свет включили — а жопа вся красная! Я сам испугался.
— Зачем же ты шлёпал? — спросил я с негодованием.
Я боялся залиться краской.
— Что значит «зачем»? Потому что она так хотела, святая ты простота, — сказал Панчо.
— Трудно поверить, — отрезал я.
— И не такое бывает, — сказал Дивношкурый.
— Это всё из-за француженки, Симоны Даррье, — объяснил Монтесума. — Однажды Мария с Анхеликой взяли её на феминистское сборище, а потом она их просветила про секс.
— Какая Симона?! — спросил я.
— Подружка Артуро Белано.
— Я, помнится, подошёл, как дела, туда-сюда… А там сплошной маркиз де Сад! — сказал Монтесума.
Закончилась эта история вполне предсказуемо. Мать Марии хватала ртом воздух. Испанец, по словам Дивношкурого, взбледнувший от голого зада Марии в столь соблазнительной позе, взял сеньору под руку и предупредительно, как обращаются с умственно отсталыми, повёл назад, к гостям. В наступившей внутри тишине Дивношкурый расслышал быстрый обмен фразами, произошедший в патио, — будто взведённый испанец к чему-то склонял сеньору Фонт, опирающуюся о фонтан. Вслед за этим, однако, послышался звук шагов, удаляющихся в сторону дома, и Мария сказала: «Давай дальше».
— Не может быть! — вскричал я.
— Клянусь родной матерью, — сказал Дивношкурый.
— После того, как вас застукали, Мария хотела продолжить?
— Она вообще такая, — сказал Монтесума.
— А ты-то откуда знаешь? — спросил я, с каждой минутой разгорячаясь всё больше.
— Я тоже с ней трахался, — ответил Монтесума, — другой такой заводной девки не сыщешь на весь федеральный округ. Я, правда, её не лупил, что нет, то нет, я люблю без наворотов, а ей как раз нравится.
— Я же тоже её не лупил, чувак, это она придумала, «как у маркиза де Сада», попробовать, чтоб было больно.
— Вот-вот, — сказал Панчо, — Что значит девка столько всего прочитала.
— Так и что, вы и дальше с ней трахались? — произнёс я (прошептал? возопил? уж теперь и не знаю, помню только, что жадно вцепился в косяк и тянул до тех пор, пока мне не напомнили, что я типа там не один).
— Ну да, стали трахаться дальше, в смысле она мне сосала, а я её нахлёстывал по попе, только уже не так сильно, мамаша мне как-то отбила желание, — на самом деле, вообще всё прошло, как-то я подостыл, и хотелось уже только встать и пойти посмотреть, как там в доме веселятся, у них собрались довольно известные люди: испанец этот, к примеру, потом Ана Мария Диас, родители Лауры Дамиан, из поэтов ещё Аламо, Лабарка, Беррокаль, Артемио Санчес, телеактриса Америка Лагос, да