Сначала всё шло самым естественным образом. Вместе с семейством я сел за стол в ожидании завтрака, сеньора Фонт — само дружелюбие, Хорхито даже не смотрит (ещё не проснулся), домработница поздоровалась как со своим (я явно ей симпатичен), то есть пока всё нормально, настолько нормально, что в какой-то момент я подумал, а не поселиться ли мне на всю жизнь у Марии во флигельке. Но потом появился Квим, и от одного его вида у меня побежали мурашки. Как будто ночью он вовсе не спал, а сейчас только вышел из камеры пыток или игорного дома, где собираются страшные люди, — волосы дыбом, глаза покраснели, небрит, в душе не был, руки чем-то измазаны, вроде бы пятнами йода, а на кончиках пальцев — чернила. Конечно, он даже не поздоровался, хотя я прогнулся в самых сердечных приветствиях. Жена и дочери ухом не повели. По прошествии нескольких минут я тоже перестал обращать внимание. В сравнении с нами со всеми, позавтракал Квим очень скудно: проглотил две чашки чёрного кофе и выкурил смятую сигарету, которую так, из кармана, и вытащил, без пачки, глядел на всех нас вызывающим взором — и в то же время невидящим. После завтрака он поднялся и пригласил меня следовать за ним. Ему, дескать, надо со мной поговорить.
Я взглянул на Марию, взглянул на Анхелику, не увидел на лицах ничего призывающего к неповиновению, и пошёл за ним.
Первый раз я вошёл в кабинет Квима Фонта и удивился его размерам — это была самая маленькая комнатка в доме. Повсюду фотографии и чертежи, прикнопленные к стенам и в беспорядке сваленные на полу. Единственная мебель — чертёжный стол и банкетка, занимающие практически всё пространство. Пахло табаком и потом.
— Проработал почти всю ночь, не мог сомкнуть глаз, — сказал Квим.
— Да? — спросил я с нехорошим предчувствием: ночью, услышав, как я перелезаю через забор, Квим выглянул в единственное крошечное окошко — а там мы с Марией… Ну сейчас мне достанется!
— Да, посмотри на мои руки, — сказал он.
Он вытянул руки на высоте груди. Они довольно-таки сильно дрожали.
— Архитектурный проект? — спросил я искательно, одновременно шаря глазами среди рулонов на столе.
— Нет, — ответил Квим, — для журнала, который готовят в печать.
Не знаю почему, но я сразу подумал (нет, я это знал так верно, будто он сам мне сказал), что речь идёт о журнале висцеральных реалистов.
— Я ещё покажу всем мерзавцам за нападки! — объявил он. — Ещё всем покажу!
Я подошёл к столу и изучил рисунки и схемы, медленно поднимая листочки, наваленные друг на друга одной беспорядочной кучей. Наброски к дизайну журнала представляли собой хаос геометрических фигур, исчирканный случайными буквами и цифрами. Не оставалось сомнений, что бедный сеньор входит в острую стадию заболевания.
— Ну как?
— Очень интересно, — пробормотал я.
— Мы ведь покажем этим мерзавцам, что такое настоящий авангард, а? И это, заметь, ещё стихов нету! А стихи ваши будут вот здесь.
Там, куда он ткнул пальцем, всё было исчерчено строчками якобы текста, в который, как в комиксе, вкраплялись типичные рисуночки: змеи, гранаты, ножи, черепа, скрещенные кости, миниатюрные атомные взрывики. Остальная страница являла тот полный сумбур представлений о графике и о дизайне, который терзал взбаламученную душу Квима Фонта.
— Смотри, это будет эмблема издания.
Змея (может, она улыбалась, но впечатление было такое, что корчится в муках) кусала свой хвост, просто впивалась — и сладко, и больно, — и взгляд её был точно прикован к глазам гипотетического читателя.
— Но ведь пока никто даже не знает, как будет называться журнал! — сказал я.
— Это неважно. Змея мексиканская, к тому же символ бесконечности. Ты читал Ницше, Гарсиа Мадеро? — внезапно спросил он.
Я неловко признался, что нет. Когда я, одну за другой, рассмотрел все странички журнала (их было больше шестидесяти) и уже приготовился уходить, Квим спросил, как идут мои отношения с его дочерью. Я сказал хорошо, с каждым днём, можно сказать, всё лучше, а потом замолчал.
— Родителям бывает очень тяжело, — сказал он. — Особенно в Мехико. Сколько дней ты не ночевал дома?
— Три дня, — сказал я.
— Твоя мать о тебе не волнуется?
— Я им звонил. Они знают, что у меня всё в порядке.
Он окинул меня взглядом с ног до головы.
— Выглядишь ты неважнецки.
Я пожал плечами. Какое-то время мы оба молчали, задумавшись: он барабанил пальцами по столу, я рассматривал планы идеальных домов (реализации которых Квим, наверное, никогда не дождётся), прикреплённые кнопками к стенам.
— Пойдём со мной, — сказал он.
Я пошёл за ним в спальню на втором этаже, раз в пять больше его кабинета.
Он открыл стенной шкаф и достал лёгкий зелёный свитер.
— Примерь, вдруг тебе подойдёт.
Я колебался, но Квим подгонял меня жестами, будто у нас мало времени, надо спешить. Я сбросил рубашку в ногах кровати, огромной кровати, где можно было уложить не только Квима с женой, но и троих их детей, и натянул зелёный свитер. Он подошёл.
— Дарю, — сказал Квим. Потом сунул руку в карман и протянул деньги. — Своди Марию куда-нибудь.
Рука у него тряслась, не только кисть, вся рука, и другая рука, висевшая вдоль тела, тоже тряслась, и лицо содрогалось в таких жутких гримасах, что приходилось смотреть куда угодно в сторону, лишь бы не на него. Я сказал спасибо, но я не могу их взять.
— Это странно, — сказал Квим, — все берут как ни в чём не бывало: дочери, сын, жена, мои люди, — не знаю, о каких «людях» он говорил, за исключением домработницы, я уже прекрасно