— Пока, — сказал голос.
Я снова двинулся в путь в сторону Сулливана. Переходя Реформу в районе памятника Куатёмоку, услышал, что меня окликнули.
— Руки вверх, поэт Гарсиа Мадеро!
Я повернулся, увидел Артуро Белано с Улисесом Лимой и потерял сознание.
Я пришёл в себя в комнатушке Розарио, лежал на постели, Улисес с Артуро сидели по обеим сторонам кровати, то и дело подсовывая мне какой-то отвар, требуя его выпить. Я спросил, что случилось, они ответили: сначала ты упал в обморок, потом тебя вырвало, потом ты стал нести всякую чушь. Я рассказал про последний звонок в семью Фонтов, который довёл меня до припадка. Сначала они не поверили. А потом, внимательно выслушав все подробности о моих похождениях последнего времени, вынесли свой вердикт.
Они заключили, что вся штука в том, что я говорил не с Анхеликой.
— Больше того, ты об этом и сам знал, Гарсиа Мадеро, оттого и заболел, — сказал Артуро. — Довёл сам себя до исступления.
— Что я знал?
— Что не Анхелика это, — сказал Улисес.
— Нет, я не знал.
— Подсознательно — знал, — сказал Артуро.
— Ну и кто ж это был?
Артуро с Улисесом засмеялись.
— На самом деле всё просто. И даже забавно.
— Тогда не мучьте меня, а скажите.
— А ты сам подумай, — сказал Артуро. — Подумай своей головой, это Анхелика? Явно же нет. Мария? Тем более. Кто остаётся? Домработница? Ты во сколько звонил? В это время её там и не бывает. Потом, ты же раньше уже говорил с ней, и ты утверждаешь, что голос не тот, правда же?
— Правда. Кто-кто, но уж точно не домработница.
— Кто остаётся? — спросил Улисес.
— Мамаша?.. Хорхито?..
— Но это же был не Хорхито, ведь так?
— Нет, Хорхито не мог быть.
— А Мария-Кристина, по-твоему, как, способна на этот театр?
— Мария-Кристина? Это что, мама Марии?
— Её так зовут, — сказал Улисес.
— Нет, честно сказать, вообразить, чтоб она… Так тогда кто же? Никого больше и не осталось.
— А если подумать? Кто-нибудь, чтоб был способен на дикую мысль подделать голос Анхелики? — Артуро взглянул на меня. — Единственный в доме, кто склонен к невменяемым розыгрышам?
Я разглядывал их обоих, пока ответ постепенно формировался в моём мозгу.
— Тепло, тепло… — сказал Улисес.
— Квим, — догадался я.
— И никто другой, — сказал Артуро.
— Вот сволочь!
Потом я вспомнил историю глухонемого, рассказанную Квимом, и известную истину, что над детьми издеваются те, над кем издевались в детстве. Сейчас я пишу и не вижу такой уж логической связи между глухонемым и внезапным преображением Квима, но в тот момент причины и следствия были ясны мне как день. Я немедленно ринулся на улицу и бесполезно потратил целую горсть монет, пытаясь добраться до Марии. С кем только не говорил: с мамой, с домработницей, с Хорхито, уже совсем поздно — с Анхеликой (на этот раз точно с Анхеликой), но Мария так и не появилась, а Квим упорно не подходил к телефону.
Какое-то время Улисес с Артуро были со мной. Пока я звонил, дал им почитать свои последние стихи. Они сказали, неплохо. Чистка реальных висцералистов затеяна в шутку, сказал Улисес. А вычищенные знают об этом? Конечно не знают, иначе какая же шутка? — ответил Артуро. То есть окончательно никого не выгнали? Конечно нет. А вы что делали всё это время? Ничего, сказал Улисес.
— К нам привязался один сукин сын, — признались они чуть попозже.
— Ну и что? Он один, а вас двое.
— Мы пацифисты, Гарсиа Мадеро, — сказал Улисес. — Я-то уж точно, да вон и Артуро, я вижу, склоняется.
Не считая телефонных звонков, весь вечер пробыл с Хасинто Рекеной и Рафаэлем Барриосом в кафе «Кито». Рассказал им, что мне сказали Белано с Улисесом. На самом деле, они наверное выясняют про Сесарию Тинахеро, сказали те.
14 декабря
Висцеральным реалистам никто ничего не ДАЕТ. Ни стипендий, ни премий, их не печатают и не пускают нигде выступать.
Белано и Лима слоняются с места на место. Как неупокоенные привидения.
Вот, я думаю, если есть слово «симон» — это от si, то есть да, и есть слово «нель» — это «нет», то тогда что будет значить «симонель»?
Что-то сегодня я снова себя плохо чувствую.
15 декабря
Дону Криспину Саморе не нравится говорить про войну в Испании. Я спросил, зачем в таком случае он окрестил магазин именем битвы. Тогда он признался, что это придумал не он, а предыдущий владелец — полковник, он воевал за Республику и в этой битве покрыл себя славой. Дон Криспин изрёк эти слова без иронии. По его просьбе я рассказал, что такое висцеральный реализм. Сделав несколько сугубо теоретических замечаний, что «реализм редко когда висцерален», и что «висцерализм — это что-то онейрическое такое, сновиденческое» (на минуту, признаться, поставил меня в тупик), он вдруг заметил, что нам, ребятам из бедных семей, ничего больше не остаётся, кроме как идти в литературный авангард. Я спросил у него, что значит «бедных семей». Я, например, не из бедной. Хотя потом вспомнил комнатку, где мы ютимся с Розарио, и склонен был согласиться с ним. Проблема с литературой, как, впрочем, и с жизнью, сказал дон Криспин, что все начинают молодцами, а кончают таким мудизмом! Вплоть до последней фразы я полагал, что дон Криспин просто поддерживает разговор. Я перед ним сидел на стуле, а он вокруг меня двигался, переставлял книги, протирал стопки журналов от пыли, и вдруг в какой-то момент повернулся… Сколько я с него возьму, чтоб со мной переспать. Он заметил, что мне не хватает на жизнь, только поэтому и предлагает. Я похолодел.
— Я найду, дон Криспин, способы заработать, — сказал ему я.
— Господи, мальчик, да не реагируй ты так! Я же старик! Ты что думаешь, что я об этом не знаю? Поэтому и предлагаю тебе заплатить, чтоб ты тоже с этого что-то имел.
— Вы, дон Криспин, гомосексуалист?
Едва выпалив, я был готов язык проглотить, покраснел и, не давая ответить, снова открыл рот: вы на меня подумали, что я гомосексуалист?
— А разве нет? — переспросил дон Криспин. — Маху дал! Ради бога, прости меня, мальчик. — Тут дон Криспин засмеялся.
Желание бежать без оглядки из «Битвы на Эбро» быстро прошло. Дон Криспин попросил освободить ему стул: когда он так смеётся, то недалеко до сердечного приступа. Успокоившись, тысячу раз извинившись, он объяснил: ты пойми, я старомодный стеснительный пидор (даже не буду тебе говорить, Хуанито, сколько мне лет!), я давно разучился знакомиться и вычислять, кто есть кто, с этим сложным