Для записи приготовлен был диктофон, но потом оказалось, что он не включился. Пришлось начать заново. Так продолжалось с полчасика, я выпил два кофе, они платили. Было видно, что всем непривычно — я имею в виду, с диктофоном, наговаривать про состояние поэзии в диктофон, и ещё я имею ввиду, упорядоченно излагать свои мысли и выражаться понятно для всех. Ну ладно, попробовали ещё пару раз, но ничего не вышло. Договорились, что каждый напишет то, что считает нужным, а потом мы всё это объединим. В конечном итоге дискуссия получилась только между мной и чилийцем — чем кончилось с мексиканцем, я даже не знаю.
Весь остаток дня мы гуляли. И с этими чувачками у меня произошло что-то странное, то ли от кофе, которым меня напоили, толи… не знаю, но всё было странно, они были там и как будто не там, я не знаю, как объяснить, это всё-таки были первые мексиканские молодые поэты, с которыми я познакомился, но, с другой стороны, за последние месяцы я столько перевидал начинающих — и перуанских, и колумбийских, и из Панамы, и из Коста-Рики, но так почему-то не было ни разу. Можно сказать, я эксперт по молодым поэтам, а тут было что-то не то — не хватало какого-то взаимопонимания, горячности в нашем стремлении к общим идеалам, той откровенности, которая характерна для общения между латиноамериканскими поэтами и вообще.
В какой-то момент (а я вспоминаю всю эту прогулку как состояние алкогольного опьянения) я начал рассказывать о своей книге, в частности о своих стихах, и, не знаю почему, заговорил об одном стихотворении про Даниэля Кон-Бендита {45} — просто стихотворение, не лучше не хуже других в моём сборнике, увенчанном лаврами на Кубе, но которое почему-то не вошло в окончательную редакцию, и вот мы говорили о длине отдельного произведения по числу страниц, эти двое (чилиец и мексиканец) писали какие-то страшно длинные тексты, по их собственным словам, я-то их тогда и в глаза не видел, у них даже была концепция, они называли такие тексты «роман-поэма» (по-моему, это какая-то французская идея, сейчас уже точно не помню), и я влез в разговор и рассказал им, — честное слово, не помню уже почему, — про это стихотворение о Кон-Бендите, и кто-то спросил, почему оно не вошло в сборник, ну, я отвечаю, наверное, «Каса де лас Америкас» решило его не включать, а мексиканец говорит, ну, они хотя бы спросили твоего разрешения, а я говорю, нет, никто ничего не спрашивал, а мексиканец говорит, что, просто так вот взяли и выкинули, не спросив? Ну, я объяснил, что меня в тот момент было не так-то просто сыскать и спросить, а чилиец говорит, и почему же его, интересно, выкинули, а я пересказываю то, что мне сказали в «Каса де лас Америкас», что Кон-Бендит делал какие-то заявления против кубинской революции, и чилиец говорит, за это и выкинули? Ну наверно, говорю я, хотя и стихотворение было так себе (чем меня напоили эти ребята, что я перед ними стал так распинаться?), длинное, я ж говорю, но так себе. Сукины дети, говорит мексиканец, но как-то незло, как бы сочувствуя этим кубинцам, что вот они вынуждены изымать из печати подобные тексты и портить чужие книжки, а в общем, что я со своими стихами, что кубинские товарищи со своей цензурой стоим друг друга и не заслуживаем с его стороны даже особого презрения.
Литература отнюдь не невинна, я это знаю с пятнадцати лет. Прекрасно помню, что именно эти слова я подумал тогда, но не помню, сказал ли их вслух. И если сказал, то в каком контексте. И наша прогулка завяла на корню (правда, здесь надо уточнить, что к этому моменту нас было уже не пятеро, а только трое — мексиканец, чилиец и я, два других мексиканца сбежали в чистилище, а я, получилось, остался на верной дороге в самое пекло).
Мы все втроём замолчали, как глухонемые, но продолжали идти в таком темпе, как будто нас гонят сквозь этот неведомый, странный ландшафт, заставляя размеренно двигать ногами, как в танце, если можно так выразиться, и у меня случилась галлюцинация, не первая и не последняя за этот день: мы вошли в парк, который переходил в нечто вроде озерца, озерцо переходило в водопад, а водопад переходил в реку, а река протекала вроде как через кладбище, и всё это вместе взятое — озерцо, водопад, река, кладбище — было тёмно-зелёного цвета и окутано полным безмолвием. Тогда я подумал: одно из двух, либо я схожу с ума, во что трудно поверить, потому что я человек очень здравый, либо эти ребятки подсунули мне что-то в кофе. Тогда я сказал, обождите, остановитесь, мне плохо, давайте передохнём, и они что-то сказали, но я их уже не слышал, видел только, как они сгрудились вокруг меня, и, я это помню, я шарил глазами в поисках других людей, вроде свидетелей, но никого вокруг не было, мы проходили сквозь лес, я спросил их, я помню, что это за лес, и они отвечали, что Чапультепек, дотащили меня до скамейки, и там мы все сели, и один спросил, где мне больно (вот верное слово — мне больно! — как найдено, а?). Только что бы я мог им ответить? Что больно везде? В теле, в душе? А, вот, высота здесь над уровнем моря — мне непривычно и дурно до зрительных галлюцинаций.
Луис Себастьян Росадо, кафе «Золотая ветка», Койоакан, Мехико, апрель 1976 года. Монсивайс уже это сказал: ученики Маринетти {46} и Тцары с сумбурными, громкими, часто вульгарными текстами, переводящие битву на план типографических изощрений, так никогда и не приподнявшиеся выше уровня детских игрушек. Монси, правда, отметил это про эстридентистов, но про висцеральных реалистов можно сказать слово в слово то же самое. На них не обращали внимания, вот они и пошли на всех войной. Я имел несчастье столкнуться с этой компанией в декабре 75-го, незадолго до Рождества. Происходило всё это крайне неприятно,