к Хочитл подвалил Артуро Белано, и тут я расстроился. Я прекрасно знал, что ни с одним из них она не перейдёт грань, и всё же смотреть, как эти двое флиртуют, было крайне обидно. Обычно подразумевалось, что внешность у меня подкачала. Будто все вокруг думают, не может же такая прелестная девушка довольствоваться человеком без зубов. И я тогда думал, ага, ну давайте решим, что любовь сводится к тому, у кого какие зубы. Но с Артуро Белано всё выглядело по-другому. Хочитл нравилось, что за ней увиваются, но в тот раз это было не просто внимание — что-то другое, что-то большее. Мы тогда его вовсе не знали и первый раз видели. От других я о нём много слышал, но по каким-то причинам мы раньше нигде не пересекались, и вот я с ним наконец познакомился. В вечер знакомства, как только он появился, мы все погрузились в автобус, стояла глубокая ночь, пассажиров, кроме нас, не было ни одного (представьте автобус, набитый одними висцералистами!), мы ехали то ли в гости, то ли в театральную студию, то ли на чью-то читку, уже не помню, и Белано уселся в автобусе рядом с Хочитл, и они всю дорогу трындели, и я, сидя сзади, через несколько сидений от них, в окружении Улисеса Лимы и Бустаманте (этот был совсем мальчишка), вдруг увидел, что у Хочитл совершенно другое лицо, чем обычно. Что ей не просто нравится чьё-то внимание, а что под взглядом Белано она, моя девушка, просто трепещет, что он к ней подсел, стопроцентно включен в разговор с ней одной. И не только я, все остальные, и особенно внимательно те, кто раньше пробовал её охмурить, украдкой поглядывали на эту сцену, хотя как ни в чём не бывало продолжали болтать, делать вид, что смотрят в окно, чрезвычайно интересуясь полупустыми улицами, проверяют, плотно ли закрылась дверь (плотно, плотно! не хуже, чем закрывается за мертвецом в крематории), то есть все делали свои дела, но при том всеми органами чувств сосредоточившись на том, что происходит в районе сиденья, которое заняли моя Хочитл и Артуро Белано. И в определённый момент атмосфера так накалилась, так стало не по себе, что я подумал, эти придурки, наверное, знают что-то, чего я не знаю, они понимают, что здесь происходит. Ведь разве нормально, что этот дурацкий автобус-призрак кочует по улицам и не влезает никто? Или меня уже глючит? Однако мне удалось взять себя в руки, как удаётся всегда, и ничем особенным это не кончилось. Рафаэль Барриос (этот вообще не имеет ни стыда ни совести) позже сказал мне, что Белано не знал, что Хочитл — моя девушка. Я ответил, ничего страшного, а вообще это дело Хочитл, хоть мы вместе живём, я же ей не хозяин. Но вот что любопытно. Начиная с той самой ночи, когда Белано окружил мою девушку таким вниманием (разве что в губы они не успели поцеловаться), с той самой поездки в полупустом автобусе к ней никто больше не клеился. Вообще никто. Как будто эти козлы увидели себя со стороны, причём в лице своего чёртова лидера — и не очень-то им понравилось то, что они увидели. И ещё добавлю, что шуры-муры с Белано больше не возобновлялись, длились они ровно столько, сколько длилась поездка в автобусе, то есть, другими словами, вещь совершенно невинная, даже вполне может быть, что он и вправду не знал, что чувак без передних зубов несколькими сидениями дальше есть сожитель той девушки, которую он очаровывает. Он не знал, но Хочитл-то знала, и то, как она приняла внимание чилийца, отличалось от того, как она принимала приставания того же Дивношкурого или Панчо Родригеса, то есть с ними было видно, что Хочитл просто прикалывается, она потешалась над ними, но с Белано самый тот угол, под которым я вдруг увидел весь её профиль, выдавал совершенно иные эмоции. И когда мы в тот вечер вернулись в гостиницу, мне показалось, Хочитл была в несколько раз задумчивей и рассеянней, чем обычно. Ей я ничего не сказал. Как мне показалось, я знал почему. Поэтому я заговорил о других вещах: о нашем сыне, о тех стихах, что мы напишем — я и она, — одним словом, о будущем. И ни словом я не обмолвился ни об Артуро Белано, ни о тех настоящих проблемах, которые нам предстоит как-то решать — искать работу, сиять постоянное место для жизни, воспитывать сына, Нет, вместо этого, как и во все предыдущие ночи, я говорил о процессе творчества, и о стихах, и о том, как мне близок висцеральный реализм, он словно сделан по моей мерке, так он соответствует моему отношению к жизни.
С этого, в каком-то смысле рокового, вечера мы стали с ними встречаться почти ежедневно. Куда они, туда мы. Очень скоро, по-моему, через неделю, мне предложили выступить с ними на поэтическом вечере. Мы не пропускали ни одной тусовки. А отношения между Хочитл и Белано так и застыли в виде условного жеста, хотя и с оттенком тайны, которая останется между ними двумя, никоим образом не отражаясь на дальнейшем росте её живота — живот рос, отношения не развивались. В реальности Артуро так и не разглядел Хочитл. Что произошло в ту ночь в автобусе, который вёз нас одних, по пустым, но гудящим улицам Мехико? Не знаю. Наверно, девчонка на таком раннем сроке, что ещё ничего не заметно, минутно влюбилась в лунатика, передвигающегося во сне. Вот и всё.
А окончание этой истории было обыденным. Улисес с Белано периодически пропадали из Мехико. Кому-то это не нравилось. Кому-то всё равно. Меня всё устраивало. Иногда от Улисеса перепадало деньжат, в долг, конечно, он в них купался, а мне не хватало. Откуда берёт, просто не моё дело. У Белано я денег не брал никогда. Когда они уехали в Сонору, я интуитивно понял, что на этом наша группа перестаёт существовать. Как анекдот, рассказанный тысячу раз и переставший быть смешным. Мне даже не показалось, что это плохо. Должен был вот-вот родиться мой сын, и я наконец пристроился на работу. Как-то вечером мне позвонил Рафаэль и сказал, что они вернулись, но опять уезжают. Если есть на что ехать, пусть едут, сказал ему я, деньги их, мне-то что. В этот раз они уезжают в Европу, сказал Рафаэль. Счастливые люди, сказал ему я, хорошо бы мы все могли просто уехать. А движение? — спросил Рафаэль. Какое движение? — спросил
