Впрочем, нет, не сполна, потому что окончательная месть впереди. Окончательная месть — это когда он, Амулу, убьет Модибо Тумани. Убьет собственными руками. Но это будет потом, через два или три дня, когда закончится главная игра. То есть когда присланные в Тауденни правительственные войска угодят в расставленный для них капкан. А пока…
— Что тебе нужно? — спросил Модибо Тумани, тяжело поднимаясь навстречу. — Зачем ты пришел?
В ответ Амулу полез за пазуху и вытащил оттуда тряпичную обезьянку. Он рассчитывал, что Модибо Тумани узнает игрушку — и он ее узнал. Ничего не говоря, Амулу сунул обезьянку в руки Модибо Тумани, несколько секунд постоял, повернулся и направился к выходу.
— Что с ними? — спросил Модибо Тумани вслед. — Где они?
Но и на эти вопросы Амулу не ответил. Он заранее знал, что Модибо Тумани их задаст, и не намеревался отвечать. Пускай его враг сам ищет ответы на свои вопросы. Но он не найдет ответов, равно как и не поймет, для чего к нему приходил Амулу и зачем он сунул ему в руки тряпичную обезьянку. Он не поймет и, таким образом, окончательно падет духом, окажется сломленным и уничтоженным. И это будет победой Амулу. Все, что Амулу останется, — это застрелить Модибо Тумани, выбрав удобный момент.
Услышав вопросы, Амулу на какой-то миг задержался, но не обернулся и не посмотрел на Модибо Тумани. Затем он вышел, беспрепятственно прошел через весь городок и вскоре оказался за его пределами. Ночь была глухая, непроницаемо-темная, и никто его не заметил.
А Модибо Тумани остался. Долгое время он бездумно стоял, держа в руках тряпичную обезьянку. Что он думал и чувствовал — никто, кроме него самого, этого не знал. Впрочем, он этого не знал и сам. Никаких особенных мыслей и чувств у него не было — за исключением одного-единственного чувства. Сам того не желая и сам не понимая, как это случилось, но он ощущал в себе неожиданный прилив сил и решимости. Именно так — сил и решимости, а не угнетенность, как на то надеялся Амулу. И непонятно было, почему все так случилось. Может быть, именно тряпичная обезьянка вселила в него такие чувства. Да, наверно, так и было — тряпичная обезьянка, любимая игрушка его младшей дочери. И сейчас, держа игрушку в руках, он вдруг отчетливо и ясно осознал, что нельзя ему падать духом, нельзя терять надежду и веру. Наоборот — надо бороться. И он был готов бороться. Он, конечно, еще не знал, как именно, каким оружием ему придется сражаться, но он знал, что придумает такое оружие… Или, может, кто-то посторонний придет ему на помощь и даст ему в руки такое оружие. Ничего этого он не знал, но сейчас чувствовал себя победителем в этой борьбе. Он был убежден, что победит. И вернет тряпичную обезьянку своей младшей дочери. Вернет — и это будет последним, завершающим жестом его победы.
А из этого следовало, что Амулу проиграл. Он рассчитывал на победу и уже торжествовал свою победу, восхищался своим коварством, а на самом деле все было как раз таки наоборот. Но Амулу этого еще не знал. Он не знал, что тряпичная обезьянка, отнятая им у младшей дочери Модибо Тумани, — это и есть то самое оружие, которое его победило. Уже победило, несмотря на то что борьба была еще не окончена. Он этого не знал, потому что этого не понимал.
* * *
До Бамако команда Кострова добралась с двумя пересадками. Вначале — с того самого места, где находилась горная спецназовская база, долетели на военном самолете до Москвы, оттуда — до базы в Ливии, а уже из Ливии — в Мали. Если точнее, то в малийскую столицу Бамако. Учитывая всевозможные реалии, можно было сказать, что долетели с комфортом.
В Бамако российских спецназовцев встречали. Главным встречающим был Адама Моро, с ним — еще два каких-то человека, по виду представители спецслужб, скорее всего, местной контрразведки. Оба они были одеты в цивильную одежду, равно как и сам Адама Моро.
О том, что в Бамако прилетит группа российского спецназа, Адаме Моро сообщил резидент российской разведки Алекс. Это именно ему пришла в голову идея прибегнуть к помощи спецназа ГРУ в столь запутанной и щекотливой ситуации. Адама Моро знал про эту идею, он же сообщил о прибытии российских спецназовцев малийской контрразведке.
Разумеется, о прибытии группы Кострова знали лишь немногие, потому что прибытие было секретным. Никто, за исключением нескольких избранных лиц, не должен был знать о том, что в Мали прибыли бойцы спецназа ГРУ. На этом настоял Костров перед отлетом, да, в общем, и без того все было понятно. Секретность и внезапность — это тоже оружие, и зачастую оно бывает гораздо действенней, чем автоматы, пистолеты и всяческие спецназовские хитрости. Потому-то Костров и его команда и прибыли в Бамако под видом технических консультантов консервного завода, который при содействии России строился в окрестностях малийской столицы. Почему именно такое прикрытие выбрал Костров с товарищами? Потому что точно под таким же прикрытием работал в Мали и сам Алекс — он также числился техническим консультантом строящегося консервного завода.
— Вот, мы прибыли, — доложил Костров. — Нас — семь человек. Отведите нас в какое-нибудь здание. Не торчать же нам у всех на виду.
Просьба была закономерной. Предстоял важный разговор, спецназовцам нужно было во всех подробностях вникнуть в ситуацию. А если быть на виду — то не исключено присутствие лишних ушей и глаз. А когда где-то поблизости предполагаются лишние глаза и уши, то какие уж тут секреты?
Помещение, в которое привели спецназовцев, очень было похоже на склад. Вдоль стен стояли металлические полки, на них штабелями и врассыпную валялись какие-то железки и свертки, да и запах в помещении был такой, какой обычно и бывает на складах. Но ни Кострова, ни его бойцов это нимало не заботило. Склад так склад, какая разница? Да и удобнее на складе, потому что Костров и его команда — как-никак технические консультанты. Где же еще общаться техническим консультантам, как не на складе? Склад — это, можно сказать, их стихия. Хоть в Африке, хоть в любом другом конце света.
Отрекомендовались. Адама Моро назвался тем, кем он и на самом деле был, а двое вояк представились сотрудниками малийской разведки. Так что наметанный глаз не подвел бойцов спецназа ГРУ. Все сходилось.
— Что ж, и хорошо, если так, — сказал Костров, а Ивушкин перевел его