— У вас три часа. Больше времени дать не могу. Меня просто расстреляют, если узнают о том, что здесь произошло. И да, через три часа мы с вами снова противники. Не враги уже, но противники, ведь и вы, и мы — солдаты, — сказал Виллс и пожал Богданову руку.
Вскоре им вынесли носилки для Риты, она бредила — по всей видимости, поднималась температура. Донесли до медсанчасти, которая оказалась той самой кошмарной лабораторией, из которой в начале операции Иваницкий со своей группой вызволили товарища. Виллс что-то быстро сказал на английском, врач кивнул и вдруг на чистом русском языке, обернувшись, проговорил:
— Несите девушку в операционную, я сам все сделаю.
Его лицо пересекал уродливый шрам, складывалось такое впечатление, что когда-то по лицу рубили саблей или каким-то похожим оружием.
— Вот тебе и раз, выпал снег! Ты что, русский?!
— Русский, только это неинтересная история. И времени у вас нет. У нее — точно в обрез, я сразу вижу, что задет живот, а значит, существует высокая вероятность проникновения в грудную или брюшную полость с нарушением целостности плевры, легкого, оболочек сердца, печени, селезенки или кишечника. Нужна операция.
— Поняли тебя. Ты это, если спасешь нашу Риту, обещаем похлопотать в СССР, чтобы ты мог вернуться. Я так понимаю, какая-то криминальная история тебя в этот чудесный пакистанский лазарет привела?
— Привела… Спасибо, подполковник. Но это вряд ли. Измену родине наша родина не прощает. Даже если это была не измена и даже не намек на адюльтер, а оговор ревнивой женщины. Как-то так…
— Погоди, погоди… Олег?!! Васнецов? Черт возьми, но как ты тут оказался?
— Узнали все-таки, я думал, меня с таким украшением уже никто из своих не идентефицирует. А я вас сразу узнал… Но нам пора.
Операция длилась полтора часа, время стремительно таяло, а надо ведь было еще забрать Риту и куда-то отъехать на безопасное расстояние.
…Рита шла за мамой, они проходили какой-то весенний лес. Подснежники, ручьи, пение птиц и какой-то неземной свет, лившийся на маму и Маргариту. Вдруг тепло стало уходить вместе с солнцем, а Рита — расти. Вскоре она стала совсем взрослой, напротив стояла мама и говорила:
— Ну вот и слава богу. Тебе пора, доченька, все будет хорошо!
Рита очнулась от боли. С трудом понимала, где находится и что с ней произошло.
— Пить хочу… Пить дайте!
— Нельзя тебе, немножко губы только намочу. И я тебе, девонька, снотворное сейчас дам. Поспишь хотя бы несколько часов.
Васнецов позвал Богданова, все объяснил, дал коробку со снотворным. В те времена одноразовых шприцов не было даже у спецназа, в основном в походных условиях использовали таблетки. Богданов быстро написал на маленькой бумажке номер телефона и протянул листок Олегу.
— Найди возможность мне позвонить. Найди. И твой брат Михаил жив. Он искал тебя все эти годы!
— Спасибо, товарищ подполковник, — сглотнув, ответил Олег и взял листок.
Марго унесли в машину.
…Американцы, оставив автомобили, с ходу отправились на штурм башни, а оказавшиеся на территории тюрьмы советские спецназовцы огляделись. Тюремная территория утопала в темноте, огни светились лишь где-то вдалеке. Там же, вдалеке, угадывались людские голоса. Неподалеку от машин виднелось какое-то приземистое здание без окон.
— Туда! — приказал Богданов.
Бойцы мигом подбежали к зданию и буквально прилипли к его стене. Теперь их можно было увидеть, лишь хорошенько приглядевшись. Богданову и его команде нужно было немедленно принять правильное решение, на неправильное у них просто не было времени.
— Говорите! — сказал Богданов.
— Мы знаем, что повстанцы заперлись в башне, — сказал Терко. — А вот где эта башня, мы не знаем. Нужно было за американцами рвануть, да пока вот Марго в медпункт определяли, они ушли. Можно, конечно, поискать, башню самим, но это, я так думаю, будет делом долгим и рискованным. Нас могут заметить…
— Заметить — это еще полбеды, — возразил Соловей. — Если в тюрьме заваруха, то, стало быть, тут много кто шастает. А потому если нас и заметят, то вряд ли обратят внимание. А вот башня — дело другое. Башня — наша главная цель.
— Так-то оно так, да не совсем, — в свою очередь возразил Терко. — Еще там, в оазисе, я вот что заметил: одежонка-то на нас не очень подходящая. Не по здешнему уставу мы одеты. А если нас обнаружат, то обязательно заподозрят. А отсюда недалеко и до беды. Переодеться бы нам. Одежда — это первейшая маскировка.
— А по-моему, одежонка как одежонка, — не согласился Малой. — Почти ничем не отличается от той, в которую одеты американцы.
— Это “почти” может нам дорого обойтись, — скривился Терко. — Рожи, допустим, у нас вполне американские — не отличишь. Значит, и одежда должна соответствовать физиономиям янки. Чтобы все было чин чином. Да и ситуация не та, чтобы зря рисковать.
Терко безусловно был прав — с этим спорить не приходилось. Вот только где раздобыть подходящую одежду? Но важнее было узнать, где же находится проклятая башня.
— Опаньки! — вдруг полушепотом воскликнул Малой. — А вот сейчас мы узнаем про башню! Кажется, кто может ответить на этот вопрос, идет прямо к нам в руки!
Невдалеке от слившихся со стеной спецназовцев проходили два человека. И эти двое, кем бы они ни были, должны были дать спецназовцам ответ на вопрос: где же находится башня?
Прихватить двух ничего не подозревающих людей — задача для бойца спецназа простая. Не прошло и минуты, как эти двое, обезоруженные и обездвиженные, сидели у стены и испуганно вертели головами, силясь понять, что же с ними произошло. Один из них сгоряча попытался подняться, но Казаченок молча отшвырнул его к стенке.
— Давай! — сказал Богданов, обращаясь к Жвании.
Жвания знал местный язык, и