Под обиталище грызуна приспособили прежний ассенизационный ящик. Ну, хоть с крайне неприятным запахом обезьяньих какашек проблема сошла на нет. Но Шаффер решил, что, если бы не взятое на себя обязательство доставить пассажира — а в приказе так и говорилось, именно пассажира, — то он, наверное, предпочел бы уже застрелиться. Чуть обнадежил его увлекающийся оккультизмом старпом.
— Вот смотри, — убеждал он, — первое превращение произошло одиннадцатого мая, в новолуние. Второе — двадцать седьмого мая, в полнолуние. Значит, что? Десятого июня снова будет новолуние. Полный цикл. И процесс пойдет в обратную сторону!
— Вот только на это и надежда, — буркнул Хайнц.
Десятого числа субмарина продолжала огибать Пиренейский полуостров. Снова, как под копирку, всеобщая потеря памяти на несколько минут рассвета. В каморку в этот раз Шаффер один заходить не решился, заглянули вдвоем с помощником.
В ящике никого не было. На лежанке, под ней, под подушкой, одеялом и так далее — тоже. Было в углу каюты, на потолке над входом. Огромный тропический таракан. В палец длиной, в полдюйма шириной. Вполне обыкновенный, за исключением окраски брюшка. Вместо привычных желто-коричневых полос там был словно графически исполненный шарж на Гитлера. Узнаваемый абрис лица, черная челка, закрывающая полукружие левого глаза, полоска усиков над овалом открытого рта. Насекомое осторожно поймали простыней, переместили в закрытую коробку.
По тому, какие взгляды его помощник стал бросать на кобуру, Хайнц понял: мысли о суициде возникли уже у всего немногочисленного, в два корветтен-капитана, командного состава подлодки. Экипаж, понятно, поберегли, ничего рассказывать не стали.
Впрочем, спустя неделю старпом, покопавшись в памяти, выдвинул обнадеживающую гипотезу.
— Вот смотри, — шептал он на ухо Шафферу в радиорубке, — по мистике, одиннадцатое мая — это знаки корня и земли, а двадцать седьмое — плод и огонь. И мы получаем рыжую любящую фрукты обезьяну. А десятое июля — это цветок и воздух. И у нас крылатый летающий таракан. А двадцать пятое июля — снова корень-земля, цикл замкнулся, все восстанавливается!
Смысла в этом монологе Хайнц не уловил, но на всякий случай спорить не стал. Лучше иметь хоть какую надежду, чем совсем без оной.
К концу июля экипаж начал вторую полусотню суток без выхода на поверхность.
Мусор, в основном использованную туалетную бумагу и объедки раз в неделю выбрасывали сжатым воздухом из торпедного аппарата. Однако, днями накапливаясь, все это добавляло вони в и без того уже почти режущую глаза, как от обезьяньих какашек, атмосферу внутри подлодки. Чтобы хоть как-то поднять настроение, капитан разрешил в ночное время при перемещении под шноркелем по очереди курить в моторном отделении. Там все равно и своей гари хватало. По другим поводам передвигаться по субмарине без разрешения было запрещено, дабы не нарушать дифферент при постоянном движении в подводном положении. Люди, по сути, были прибиты либо к своим постам, либо к постоянно влажным койкам. Подлодка часто наполнялась паром, который, дополнительно к запахам, заставлял глаза слезиться и саднить, загаживал легкие, от чего практически все постоянно кашляли. Это происходило потому, что каждая волна автоматически закрывала клапан шнорка и временно снижала давление, пока клапан не откроется и не впустит свежий воздух. Конденсат постоянно сочился по переборкам, деревянные части лодки стали гнить. Помещения почернели от неизбежных выхлопных газов, так как давление воды становилось слишком большим для износившихся уже выхлопных дизельных клапанов, и почти каждый день клубы дыма заполняли подлодку. Мыло закончилось, стирать приходилось соленой водой, одежда не успевала высыхать. То, что не стирали, валялось где попало из-за нехватки места в шкафчиках. Форма прилипала к телу, из-за мытья только соленой водой моряки постоянно чесались. У всех под глазами образовались черные круги, лица стали бледными и даже зеленоватыми, похожими на изумрудные от неистребимой плесени переборки. Люди все больше и больше походили на живых мертвецов. Когда не было вахты, просто лежали в своих койках в полном оцепенении. В машинном отделении фактически купались в поте и масле, больше других страдая, сами стали обрастать плесенью. Помимо легочных пошли кожные заболевания.
Только вера в великую миссию и в гений спасаемого от врагов фюрера сохраняли команду от бунта или разложения.
Однако старшие офицеры субмарины были лишены и этого.
25 июля поутру они перешагнули многократно проклятый ими порог.
В ящике было абсолютно пусто. Перерыли и тщательно осмотрели постельное белье, саквояж Гитлера, раскуроченную дьявольскую машинку, потолок, стены, пол. Ничего и никого.
— Ай! — взвизгнул старпом. Ногтем щелкнул что-то на запястье левой руки. Побледнел. Развернул кисть. На ладони был раскатанный в лепесток здоровенный клоп. Ярко-рыжий. Впервые Хайнц увидел, как человек седеет в секунды, прямо на глазах.
— Может, это не Он? — с надеждой спросил Шаффер.
Ну да, как же. Ранее клопов на борту субмарины не было. Так же, как до ее отплытия на U–977 не было тараканов, крыс и обезьян.
Не выпуская раздавленное насекомое, старпом потянулся правой рукой к пистолетной кобуре.
— Стоп! — скомандовал капитан. — Что бы ни произошло, нам надо довести команду до берега. Спасти ее! И еще ты рассказывал о жене и дочках в Бремене. Если ты умрешь, кто о них позаботится?
Седой человек задумался. Присел на лежак. Посовещавшись, решили: все произошедшее — воля вышних сил, потому не простым подводникам о том задумываться. Команду убедили о необычном пассажире никому не рассказывать, дабы всем хуже не было. Если исчез, так, может быть, его и вообще здесь не было?
За Гибралтаром, поскольку таиться уже не было смысла, подлодка всплыла.
Странным образом в итоге добралась до Аргентины, где и сдалась.
Таинственный прибор вместе с саквояжем от греха подальше заранее выбросили в океан.
На останки клопа Шаффер не претендовал, потому старпом положил их в спичечный коробок и забрал себе.
И потом долгие годы разглядывал, дивясь необычной судьбе фюрера, по итогу своей жизни раздавленного ногтем сотрудничающего с гестапо убежденного нациста.
Дмитрий Никитин. ПУСТЬ ВСЕ КРУГОМ ГОРИТ ОГНЕМ
Он понял секрет пламенного дыхания дракона. Просто внутри уже не хватает места для огня, пожирающего сердце.
Переоделся в летный комбинезон и сел ждать вместе со всеми в углу пустого ангара. Молчал, пока другие о чем-то разговаривали в стороне.
— Ладно, ребята, пора! — поднялся командир.
Доехали до самолетов в кузове грузовика, лежа на парашютах. Несколько минут прошло в ожидании сигнала на взлет. Ракета! Командир запустил двигатели — сначала два внутренних, потом два внешних. Огромный самолет дрожал, готовый сорваться с места. Над ними светлело вечернее небо.