— Ваня! Наши пришли! Партизаны! И немцев гвоздят! Посмотри — их казармы клятущие… в пламени! Ваня, ура! Наконец-то!
И снова гремит. Запах гари и черный клубящийся дым. Высоко воздымается. Яро лютует огонь.
Суетливо трещат автоматы. Кричат по-немецки отрывистым лаем команды. Я смеюсь.
— Получайте, фашисты проклятые! Чтоб вам пусто всем было! Чтоб в ад забрало!
Утихает. Огонь прибивает к земле. Дым унялся. Вороны на тыне сидят, любопытные, строгие. Крылья серы, точно пепел. И бусинки глаз изумлены.
Береза бела и гола.
— Нина! — Ваня потерян. — А ведь не простят нам. Узнают, что сын в партизанах, и… Может, коровой откупимся?
…Зряшны надежды.
Черен лес. Вечереет. Румяное солнце пропало, зашло за деревьями. Снег — сух и хрустящ и следами изрытый.
— Шнель, шнель! — подгоняют.
Иду. Ваня — рядом, молчит.
— Русиш швайне! Стоять! — приказали.
Косматая ель. Вся в пушистом снегу, а на ней — две вороны. Лукавствуют, смотрят на нас. Что там в мыслях вороньих?
— Ви есть помогайт партизанам! Ви есть укрывать их! — щелчок пистолета. — Герр полицай будет вас наказайт!
Немец. В серой шинели. Высок, белобрыс… и чего-то боится. Глядит на ворон. Ель — раскидиста, ладна. Вороны немы.
…Страшно почерневшее небо.
— Яволь, герр оберштурмфюрер!
Я помню, вороны соврать не дадут — его звали Григорий. Григорий Печерский, сосед. Комсомолец. Отца его знала — порядочный был человек.
— Что ж ты, Гриша… — смотрю на него. Не отводит глаза. — Что ж ты, глупый, творишь… Не век мы под немцами будем. Как наши придут — что с такими, как ты, полицаями, сделают? Знаешь?
Темнеет, надвинулась ночь, налегла из-за черных деревьев.
— Молчать, курва старая! — вскрик. Побелело лицо, брови сдвинуты. — Слушать еще тебя… ишь…
Заходила рука. Пистолет — зол, свинцов, в нетерпении.
— Герр оберштурмфюрер… а… а-а…
Ель, заснежена, мрачна — открылась, подобно пещере. За ней был пронзительный свет, запах моря, и кто-то в белом по небу, плыл на кафтане. Вороны к рукам его льнули, и снег застревал в бороде.
— Делай, как я, и спасешься, — сказал он. — Берись за кафтан.
Взгляд его был отчаянно тепл. Закричали вороны. Хищно, черно взлетели над ним. Их точеные клювы метались. Накрыли собою Печерского. Тьма, беспорядочность крыльев.
— А-а… глаза мои… больно… — Григорий стонал. Он сидел на снегу, и лицо его было в крови, бледно, страшно, незряче. — А-а… как больно-то… мамочки… больно…
Вороны парили. Клювы их были точно ножи. Бешт смотрел. Бешт смеялся.
— Хочу, чтоб ты жил, — прозвенело над елью. — Слепцом изувеченным. И чтобы всем рассказал, что с тобою случилось. Спутник твой — он уже не расскажет.
Невиданный свет. Разливался, теснил темноту. Белой молнией — в землю. И вот расступилась земля, широко, как волны морские.
Необъятна. Вольна.
Крик.
Метались испуганно руки. Трещал пистолет, заполошничал… смолк.
Помню, даже сейчас — он по пояс в земле. Немец в серой шинели. Дрожит.
— О, майн готт… помоги… — и глаза его пьяны и мутны.
Шипя, наступает земля. Окружает, взахлеб, с головою. Он — по маковку в ней. Только шапка наружу.
А Бешт говорит:
— Это чудо? О, нет. Это искренность. Если ты честен пред Господом, он помогает тебе. Если же нет…
И уходит. И ель затворяется вслед. Будто не было. Будто приснилось… мне, Левику, Ривке, в колючем и страшном лесу, под звенящей луною… зачем? Вот вопрос без ответа.
Оседаю на снег. Луна высока и нема.
— Нина! Худо тебе? — Ваня держит за плечи.
Луна — как вороний зрачок, любопытна, кругла. Наблюдает за лесом. Шаги. Снег шуршит под ногою. За нами…
— Мы здесь, баба Нина! — такая беспечная Ривка. Смеется. Мой сын вместе с ней. — Бешт снова приснился мне. Был на невиданной, тяжкой горе, с другою сомкнулась она по велению Бешта, а он мне на ухо шепнул, чтобы шла я к тебе… Ну, не надо так плакать! Бешт злого не скажет!
Встаю. Опираюсь на сына. Качается ель, как гора. На вершине ее — белым-бело и ясно. Слепит. Если это не чудо, то что же тогда чудеса? Вот вопрос…
И боюсь, что при жизни ответ на него не узнаю.
Примечание:
Бешт (Раби Исраэль бар Элиэзер Бааль Шем Тов) — основатель хасидского движения. Считался великим чудотворцем и цадиком (праведником). Основной идеей его учения было то, что для Господа главное не ученость и следование правилам, а искренность, чистосердечность молитвы. Про Бешта еще при жизни ходило много легенд, переросших впоследствии в еврейские народные сказки. Рассказывали, что, когда он молился, от лица его исходило сияние. Что он мог пророчествовать, с абсолютной точностью зная, что случится с каждым из тех, кто к нему обращался. По одной из сказок, когда он в глубокой задумчивости стоял на вершине горы и шагнул с нее в пропасть, вершина другой горы приблизилась к Бешту, и он перешагнул на нее. Другая сказка гласит, что он совершил путешествие по морю в Стамбул на кафтане и даже спас таким образом тонущий неподалеку корабль, привязав рукав своего кафтана к якорной цепи корабля. В третьей сказке рассказывается, как он с помощью молитвы вогнал разбойника в землю сначала по пояс, а затем с головой. В четвертой — по молитвам Бешта, к врагу его спустились два коршуна и выклевали глаза у врага.
Григорий Панченко. СМЕРТЬ ГЕОМЕТРИИ
Теорема заболела…
Эта дорога у местных называлась волок, то есть — не для колес. Кроме местных, ее никто вообще никак не называл, не знал, да и вряд ли мог заметить дальше, чем с пяти шагов. Оно теперь, конечно, к счастью, но Сереже бы сейчас поменьше такого счастья.
Тропа в один санный след шириной. Не тех саней, которые розвальни, а лыжной волокуши. Сейчас у них обоих волокуши были куда менее нагружены, чем в прошлый раз, — и это тоже счастье. А на обратном пути…
Но думать об обратном пути сил уже совсем не оставалось.
Теорема заболела…
Он только на этой школьной песне и держался: ловил ритм шагов, берег дыхание. А Акимыч, седенький, щуплый, ростом Сереже чуть выше плеча, был точно из железа выкован. Теперь уже без смеха верилось в его рассказы, как они с зятем «позатой зимой» перетащили разделанную тушу сохатого аж от Верхних Концов — вдвоем за три ходки — и ни шкуру не бросили, ни губастую голову, ни даже голяшки, которые охотники послабже всегда оставляют, а ведь из них навар ох как хорош.
Нижние Концы — это ведь куда ближе Верхних, правда?
Нижние. Концы. Нижеконецкий отряд.