Тем не менее с помощью инструкторов из России антивоенное движение приняло на некоторое время форму коммунистических восстаний. В 1947 году в Марселе, Сент-Этьене, Париже, Барселоне, Милане, Неаполе, Гамбурге, Лодзи и Глазго произошли военные перевороты и революции, достаточно грозные, чтобы взявшие власть Советы смогли продержаться от недели до нескольких месяцев. Дольше всех за счет лучшей организации коммунисты правили в Глазго и Гамбурге и пали только после серьезного кровопролития. Незначительные выступления подобного характера случались почти везде. И то, что европейские правительства выступали за прекращение войны, объяснялось в первую очередь их страхом перед мировой революцией. По мере того, как рушилась материальная организация системы, как росла неуверенность в поведении образованного класса, все явственнее маячил кулак пролетария перед лицом биржевого спекулянта, торговца оружием, банкира и политика.
Для завершения последней войны потребовалось почти три года. Лондонская конференция 1947 года сделала все возможное для достижения европейского урегулирования в духе Версальского договора, но у политиков и дипломатов не хватило откровенности и великодушия. Сохранить лицо оказалось для этих нелюдей настолько важнее сохранения жизней, что фактически с их подачи бессмысленная бойня возобновилась в 1948 году.
Однако уже весной 1949-го в Праге президент Бенеш добился того, что казалось невозможным, и положил конец войне. Он придумал новое выражение и предложил вместо договора «приостановку военных действий». Каждая держава должна была остановиться на занятой территории и прекратить любые боевые действия до созыва некой неопределенной пока конференции в будущем. Грипп, холера и, наконец, пятнистая лихорадка, нарастающий экономический кризис и новые изменения в человеческих отношениях помешали когда-либо собраться этой конференции. Временное прекращение огня Бенеша стало постоянным, и длится оно по сей день.
Перевод Игоря Абакумова под редакцией Григория Панченко
Примечание
Перед нами очередная глава-рассказ из огромного романа в рассказах «Облик грядущего» (написанного и опубликованного в 1933 году, когда Муссолини уже на слуху, Гитлер тоже… но еще в гораздо меньшей степени). На русский язык этот роман-предсказание никогда не переводился.
«Облик грядущего» выстроен как стенографическая запись снов, посещавших профессора Филиппа Рэйвена. Это девятый сон, охватывающий события 1940–1945 годов, когда происходило то, что профессору (точнее, Уэллсу и его современникам) представлялось Второй мировой войной. Впрочем, Мировой (она же Великая) войной для него на тот момент остается только Первая, для ее «вольного продолжения» даже названия не придумано…
Как видим, по отношению к 1933 году, когда была создана книга, это возможное будущее, причем весьма близкое. А вот для нас оно уже стало альтернативной историей, хрониками несбывшегося. Так что публикуем девятый сон Веры Пав… то есть профессора Рэйвена без комментариев. Со всем его странным сочетанием удивительно зорких прозрений и близоруких промахов, с мешаниной известных и неизвестных (как нам, так и самому Уэллсу) имен, названий и событий.
Фернан Дюмон. ВЛИЯНИЕ СОЛНЦА
Не так давно удивительная история произошла с некоей парой, решившей жить вместе, не обращая внимания, что скажут или подумают об этом в городе, где судьба свела их, невзирая на яростное сопротивление обоих родителей. Поговаривали, что они выиграли в какую-то игру у Солнца, потому что в какое время года их ни повстречаешь, их лица, руки и волосы выглядели так, как будто они только что вернулись из летнего отпуска.
Те, кому посчастливилось под тем или иным предлогом побывать у них в гостях, в один голос твердили, что их дом заполнен — или даже завален — сверкающими предметами странной формы, назначение которых гости не смогли понять. Иные рассказывали, будто некоторые комнаты на первом этаже (куда им не довелось попасть, но удалось исподтишка взглянуть через приоткрытую дверь) представляют собой непостижимое зрелище: они по-особенному обставлены, а стены их разрисованы светящейся краской, и это придает им вид настолько необычный и невиданный, что никак невозможно это описать.
Этих людей забрасывали вопросами, но, как и следовало ожидать, их противоречивые и путаные объяснения вместо того, чтобы удовлетворить любопытство, лишь разжигали его, так что вскоре весь город говорил только о таинственной паре. Наиболее любопытные — те самые, кто по причинам личного характера, в которых не могли сознаться, всегда защищали принцип неприкосновенности жилища, — зашли настолько далеко, что допускали нелепейшие поводы для визита, лишь бы разгадать наконец мучившую их загадку.
Ни к чему хорошему это не привело.
Фальшивые нищие, угодливые сборщики пожертвований, притворные судебные приставы встречали вежливый, но категорический отказ, и дверь перед ними закрывалась. Так что хотели они или нет, но им приходилось смириться с грустной действительностью. Однако они продолжали с неослабевающим упорством следить за ходом событий и пытаться вмешаться в них в надежде, что рано или поздно дело повернется так, как они мечтают. Но дни шли, не принося ничего такого, чем могло бы насытиться всеобщее любопытство. И не было ничего более раздражающего любопытствующих, чем осознание, что, коль скоро они ходят за парой по пятам, им стоит только подойти, задать прямой вопрос и узнать наконец ответ на него, но они не делают этого, а лишь продолжают убеждать себя решиться. Обсуждаемая же пара была в высшей степени холодна, надменна и безразлична ко всем, так что даже самые смелые и целеустремленные не рисковали заговорить с ними.
Люди старались перестать думать о них, говорили себе, будто стали жертвой глупого розыгрыша, и гнались за иллюзией, что странная пара ничем от них не отличается и только легковерные глупцы верят в подобные сплетни, но все было без толку. Крики «Это ложь!» никого не убеждали, и, говоря о другом, читая газету или отправляясь на прогулку, даже эти скептики с удивлением обнаруживали, что не думать о странной загадке у них не получается.
И вот однажды, когда всеобщая истерия уже шла на спад, странные супруги, словно решив, что пора совершить что-нибудь заметное, чтобы интерес к ним не угас, появились в толпе, окутанные чем-то вроде длинного шарфа, который летел за ними следом, и каждый, кто проходил сквозь этот вихрь, не мог не думать о тишине, внезапно разрываемой криками первых петухов, об апрельском рассвете в