1945 год
— Бегом к Маше, я тебе приказываю! — срываясь, крикнул лейтенант Грачик и замер. В трубке молчали, грохот взрывов исчез.
Мысли его бежали как по заколдованному кругу: этого не может быть… это все-таки есть… нет, этого не может… На негнущихся ногах он подошел к висевшему на стене зеркалу, оставшемуся от прошлых хозяев, достал из кармана кителя фотографию. Некоторое время поочередно всматривался то в нее, то в свое отражение. Сложно было сказать что-то определенное — очень большая разница в возрасте. Он машинально потер лоб и ощутил под пальцами неровность от давно зажившего шрама. Сейчас шрам скрывала густая поросль волос, но через сколько-то лет, если он облысеет… Опять в голове завертелась карусель догадок и предположений.
Осталось единственное средство прекратить это мыслекружение. Он выскочил с КП, бросив на ходу дремавшему вестовому: «Подмени на полчаса», и побежал к своему дому.
Фрау Райхен долго не открывала, а когда соизволила впустить постояльца внутрь, ледяным тоном уведомила его, что она не глухая и что совершенно незачем так громко колотить в дверь. Виктор, не слушая ее ворчания, шагнул в прихожую и замер, потому что из глубины помещения раздался голос, который он никогда не спутал бы ни с каким другим:
— Кто это, фрау Райхен?
Из спальни вышла женщина, остановилась, оглядывая Виктора. У него чуть не остановилось сердце. Женщина чуть нахмурилась и тревожно спросила:
— Витя, что случилось?
И в этот момент проклятое лезвие вышло из его сознания, две тропинки судьбы совместились и образовали дорогу, ведущую в одну-единственную реальность, лучше которой не было ничего на свете. Он обнял женщину, крепко притиснул к груди и прошептал, стараясь изгнать из голоса предательскую дрожь:
— Господи, Машенька, как же я по тебе соскучился.
Прошло две недели. Кенигсберг был успешно взят, русские подсчитывали свои потери и отлавливали власовцев, которых оказалось на удивление много в этом бастионе Восточной Пруссии.
В один из поздних вечеров, когда Маша уже уютно посапывала в кровати, Виктор сидел за столом, бессмысленно наблюдая за шатающимся огоньком в керосиновой лампе. В голове его царил сумбур.
Итак, путешествие вспять по стреле времени допустимо, но только не для физических тел, а для проявлений электромагнитного поля… Но как это возможно? Остается предположить, что по соседству с нашим пространством существует другое пространство, целая вселенная с неопределенной метрикой и неясными свойствами, где функция времени имеет обратный ход… Видимо, электромагнитное взаимодействие способно входить в контакт с этой вселенной, какое-то время существовать по ее законам, а потом возвращаться обратно… Вселенная-медиатор… К тому же что это за неведомая сила, способная выбирать ключевые моменты для вмешательства? Изменять прошлое и, значит, настоящее? Человеческое желание или воля? А может… Он посмотрел на спящую Машу. Как закоренелый материалист, он не допускал мысли, что такие отвлеченные понятия, как желание, воля и любовь, могут подчиняться физическим законам… Он вдруг вспомнил, что у гностиков существовало своеобразное разделение людей на пневматиков и психиков и что психики имели какую-то почти нечеловеческую силу в области управления душой и ее устремлениями… Невероятная каша получается. Можно еще и максвелловы уравнения попробовать… Нет, так не пойдет, тут нужно все привести в систему.
Стараясь не потревожить Машу, он достал из чемоданчика толстую тетрадь, прихваченную им в счет репараций из развалин какой-то конторы, очинил фаберовский карандаш и крупно вывел на чистом листе:
«НЕКОТОРЫЕ ЧАСТНЫЕ СЛУЧАИ РЕТРОГРАДНОГО (РЕТРОСПЕКТИВНОГО) ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ».
Подумал немного, и перед словом «взаимодействия» нарисовал нечто вроде трезубца бога Посейдона. Греческую букву Пси.
А до смерти четыре шага
Сергей Игнатьев. МАЯК ДЛЯ НАГЛЬФАРА
Die Schlacht, sie tobt so wunderbar,
mit berstender Gewalt.
Feurig blitzend, donnernd, krachen
naht das Ende bald!
— Си-до-ров, — пробормотал особист по слогам, как считалочку, — Маркус Иванович.
Так, будто пробовал на вкус. Будто произносил его имя в первый раз за прошедшие двое суток.
«Сыграл со мной батя шутку, — подумал капитан. — Большой был оригинал. Все в роду испокон веку Иваны: и отец, и дед, и прадед. А меня Маркусом назвал: в честь товарища Маркса, автора книги “Капитал”, и товарища Кустодиева, автора картины “Большевик”».
«Новую жизнь строим, радостную», — говорил батя, приходя с работы.
«Лес рубят — щепки летят», — отвечал он на тревожный бабский шепот, классово чуждый.
«Это ошибка, Зинаида, ТАМ во всем разберутся. Скоро вернусь», — сказал он в прихожей, вбивая твердые, намозоленные руки в рукава пальто. Уходил в сопровождении людей со смазанными, не в фокусе, лицами.
Не разобрались. Не вернулся.
Теперь, видать, капитана черед пришел.
Особист пристально разглядывал содержимое раскрытой папки. Так, будто и ее видел впервые.
— Что ж мне с тобой делать-то, Маркус Иваныч?
Капитан промолчал. Попробовал поймать взгляд следователя, но тот быстро, умело отвел глаза.
У него было улыбчивое румяное лицо в россыпях веснушек и оттопыренные малиновые уши. Лет двадцать — сидоровский ровесник.
«На Рязанцева похож, — подумал Сидоров. — Такой же конопатый. Как он там? Спросить? Вряд ли скажет».
— Вижу ведь, что не враг, — продолжал особист дружелюбно. — Вижу, что наш, советский человек… Ордена у тебя, ранения. Цельную саперную роту доверили. Двадцать с небольшим, а уже капитан! Как умудрился-то?
Сидоров разлепил губы:
— Быстро учусь, гражданин следователь. Мне еще на курсах говорили.
— Ню-ню, — хмыкнул особист. — Даже вон к звезде тебя представляли! Так что ж ты мне… Что ж ты мне сказки-то эти, а… Зачем усугубляешь-то?
Сидоров медленно поднес ладонь к лицу, потер двухдневную щетину.
За спиной у особиста постукивали гигантские напольные часы, покрытые сложной резьбой. Рядом каминный портал, оленьи и кабаньи головы. Между камином и часами пыльные рыцарские доспехи, а выше фотопортрет плешивого контр-адмирала Кригсмарине при рыцарском кресте, кортике и монокле. Адмирал, похожий на птицу-секретаря, заносчиво пялился на капитана сверху вниз.
Особист перехватил взгляд Сидорова, обернулся на портрет, довольно крякнул:
— Спросишь, почему не снял?
Капитан не собирался спрашивать.
— Пускай смотрит! Пусть видит, фриц, кто теперь в его хоромах сидит. Ишь, рожа-то довольная! — Он обвел комнату смакующим взглядом. — Устроились, а? — зашарил по столу, взял портсигар. — Скажи, Иваныч? Картин понавешали, вазы вон, портиеры. Орестократея гребаная… Курить будешь?
Сидоров кивнул.
Особист раскрыл портсигар, дал папиросу, прикурил ему, затем себе, откинувшись, пустил в потолок дымную струю.
— А ты