И как-то само случилось: малость присел, встряхнул носилки, Круглов ойкнул, Дадабаев застонал душно, будто во сне.
Не, не жилец ты, братишка.
Пропетлял Кузьмич в осоке вечность, но все же вывел. Выползли на заветный островок живенько и тесно, как убогие на паперть в пасхальный день. Распластались под березкой — руки, ноги вперемешку. Просто сказка. Так бы лежать, дышать и рогом не шевелить… со шмайсером на груди.
Старшина первым поднялся, бересты срезал, хворостом похрустел, из вещмешка напильник выудил. Заискрил по камушку, трут раздул и уложил в гнездо из мелких веток. Приятно потянуло дымком.
— Ветерок на нас, товарищ лейтенант, опять же, туманчик, — отозвался он на строгий взгляд Рыжова, — мне пять минут — и чай готов.
Поддернул рукава маскхалата и начал обмахивать огонек крышкой котелка. Руки у старшины хваткие, жилистые.
«Чифирнуть не грех, да с заваркой жиденько».
Губа вскинулся, присел на корточки, отыскал взглядом Круглова. Так и есть, самокрутку мастырит, пентюх. Глаз скосил и кисет прячет. Вот же морда жмотная! В заходы ни ногой, на болотцах с полными карманами отсиживается — группа прикрытия.
— Покурим, боевой товарищ?! — Губа сдвинул сальную пилотку на брови и резко козырнул.
— Отставить демаскировку, — устало бросил Рыжов и засипел, закашлялся, уронил с коленей немецкие документы. Старшина обмер над костерком, покачал головой и стал щепу быстрее подбрасывать.
— Будет, будет кипяточек.
— Круглов, глянь, как там Дадабаев, — смахнув испарину со лба, распорядился командир. Голос прозвучал незнакомо, хрипуче. — Губонин, немца проверь. Не задохся ли?
— Да что с ним станется, с кощеем фашистским, — заворчал Губа, нехотя поднялся и, отряхивая камуфляж, ощутил зябкую ломоту во всем теле. Радоваться ли? Да уж лучше так. Посмотрел на Рыжова — лихорадит взводного, лицо мокрое, бледно-серое. Не чахотка ли?
— Проверь! Ты языка брал, с тебя и спрос.
— С козырей заход.
На войне случайностей не бывает, но всегда все по случаю. С фельдфебелем так и вышло — подловили на дурика. Язык статный, чопорный, с барским профилем — приятно по морде вдарить. Гауптшарфюрер ваффен СС, инженерная служба — с ходу опознал погоны Рыжов, не зря в разведшколе галифе просиживал. Не простой фашистик попался — со стажем. На шевроне угол серебряный, на груди черный крест и латунный щит. Матерый! За такую роскошь наградной лист корячится, если особисты в сортире не подотрутся. У лейтенанта глаза загорелись: первый поиск — и сразу в дамки. Тут хоть унтер, хоть фюрер, хоть лысый тойфель — по-любому фартовый задел. А вначале не катила масть.
Весь рубеж на брюхе исползали, обнюхали, а языка не взяли. Облажались. В траншеях пошумели ненароком, едва ноги унесли. До заповедного болотца, где Кузьмич дожидался, рукой подать, а выпало в лес пятиться, круги по кустам наматывать. Отсиделись в лощине под дождичком, вечером к просеке вышли.
Распутица. Фронтовая дорога топкая, схватит — не отпустит. Старая лежневка танками разворочена, не разгонишься. У развилки напротив ребристый «кюбель-верблюд» в колее застрял. Мордой ткнулся в кисельную лужу, отяжелел от грязи, передних колес не видно. Без дверей, без верха, на сиденьях пусто. За «верблюдом» дымок табачный меж деревьев вьется. Судьба-злодейка забавляется. Чья? Над кем? А хрен поймешь.
Дадабаев с прицела высмотрел: двое фрицев. Расклад козырный! Стало быть, не зря блуждали оврагами. Бог не фраер…
Командиру шепнул: «Не мешай, лейтенант, один сделаю». Финку в руку, вальтер за пояс; через просеку, вдоль полесья тенью — к немцам в тыл. Так и есть — два стервятника. Прижали сиделки на бревнышке, разложились: галеты, котлеты, кофе из термоса. Подавитесь, сволочи! Отдышался и расчесал колоду по-тихому: шестерку перышком в бок; тузу тыльником в темечко — Ваши не пляшут! — одного в отбой, второго мордой в дерн. Гутен таг, дер дипп! Хочешь жить — лежи и не дергайся, привыкай к беловежской сырой земле. Спеленал, кляп воткнул, обшарил. Зольдбух, жетон…
Ветки хрустнули. Из кустов, как черт из табакерки, эсэсовец: без кителя в грязном тельнике, подтяжки болтаются. Здоровенный гад! Не иначе нужду справлял и зашкерился. Шмайсер вскинул, паскуда, стволом рыскает, прищурился. В перелеске темень, только просека светится. И дорога как на ладони — огневая зона, а там русский солдатик в грязи увяз.
Губа тряхнул головой, картинку затер, как грязными сапогами вытоптал. Долго смотрел на старшину, колдующего у огня, взгляд искал, будто мыслями хотел поделиться.
Кто теперь разберет, как там было. На войне время по-особому тикает, где-то секундами жизни отмеряет, где-то авансом минуты дарит. У каждого свой момент. Так и было: немец из кустов выполз, Дадабаев на просеку выбежал, Рыжов за «верблюдом» спрятался, Никита Губонин вальтер поднял, прицелился… Мог немца положить — легко, но отступил за дерево. Стрельбу переждал, убедился, что Дадабаев в кровище ползает, тогда и подкрасил плешивый эсэсовский череп. Фифти-фифти, обменялись похоронками. Кто сегодня должен был умереть — умер! Вот такая простая история, с юшкой и без соплей. Предъявить ему не за что, да и некому. Разве что унтер с земли хитрым глазом косил, все видел. Дрэк мит пфеффер!
Губа еще раз глянул на старшину — он не маза, чего прилип! — подошел к немцу, сидящему на гнилой кочке, нехотя ткнул сапогом и сдернул с головы мешок — рябой от крови.
— Просыпайся, эмбрион ушибленный. Утренняя пробежка и хозработы, для актива пайка сверху.
Пробасил наигранно и, поддавшись заводному куражу, сделал страшное лицо и пятерню паучью выставил.
— Ууу, тухляк!
— Аккуратней, Губонин.
Немец мычал сквозь кляп, подсвистывал перебитым носом, выпучив глаза, нервно елозя ногами, стараясь отползти подальше от злого разведчика.
— Сказать, поди, чего хочет, — осторожно заметил старшина. Командир, соглашаясь, кивнул.
Губа навалился на немца — намеренно жестко разорвал бинты на затылке и выдернул перевязочный пакет изо рта.
— Балакай, поганец. Только шепотом.
Пленный завалился на бок, царапнул траву связанными за спиной руками и срыгнул утробно, выплеснув на землю зеленовато-желтую пену.
Лейтенант привстал и озадаченно посмотрел на старшину.
— Желчью исходит. Видать, от нервов.
«Вот и попили купчика с аппетитом».
— Такое дело, — растерянно вмешался Круглов и потянулся за винтовкой СВТ, прислоненной к березе, — Дадабаев умирает.
Раненый умирал у куста молодой ольхи. Тихо, спокойно. Ловил сухими губами дождевую росу, что ветерок с веток стряхивал. Дышал порывисто, через раз. На лице усталость, в раскосых глазах пустота и холодок стеклянный. Не видит никого. И ничего — слепой в слепое небо прицелился. А может и видит что-то за дымными тучами, для всех, кроме него, скрытое, непонятное.
«Все там будем! — разозлился Губа. — Все по краю ходим!»