Взрыва не последовало. Магнитоплан уцелел, но, вопреки ожиданиям затаившихся в засаде партизан, не умчался вдаль, а стал резко тормозить. Когда он почти уже остановился, с запозданием бабахнула заложенная взрывчатка — двумя красивыми фонтанами. Дорогу заволокло дымом и пылью. Магнитоплан взрывы, понятное дело, не повредили — он остановился метрах в ста дальше и неподвижно завис над дорогой.
— Что такое, мать вашу? — зашептал незаметно подползший Жвал. — Что за херня?
— Мы все сделали по команде! — горячо зашептал Костыль, зачем-то протягивая в направлении Жвала коммуникатор экраном вперед. — Скажи, Хряпа? Все по отсчету!
— А почему взорвалось не сразу?
— Не знаю! Ты знаешь, Хряпа?
— Догадываюсь, — буркнул Русик и уже в следующее мгновение пожалел об этом.
— И почему? — подозрительно спросил Жвал.
— Потому что это не рейсовый магнитоплан. Сам погляди.
Русик говорил спокойно, но в груди у него уже народилась противная пустота, которая образуется при сильном испуге или волнении. Если бы он стоял на ногах, наверное, задрожали бы и колени. Жвал поглядел и опять выругался.
Магнитоплан был военный. Из него уже высыпали киберсолдаты.
Снова ахнуло: взорвались контрольные заряды, тоже с запозданием — примерно таким же, как и основные.
— Хана нам, — прошептал Костыль и тихо заскулил.
— Тихо! — шикнул на него Жвал. — Отползаем к лежке!
Русик в последний раз взглянул на дорогу — киберы рассыпались цепью и вот-вот собирались двинуть вдоль дороги. Не удержавшись, Русик глянул и в другую сторону — туда, откуда примчался магнитоплан. С некоторым удивлением он отметил, что в той стороне тоже висит над дорогой белоснежная машина и фигурки киберов, кажущиеся с такого расстояния темными точками, уже гонятся за троицей из авангарда — этим прятаться было просто некуда, и отход они начали одновременно с передачей сигнала основной группе.
Рощица, в которой прятались партизаны-подрывники, была совсем маленькой. Она скорее была не рощей, а лесополосой, посаженной вдоль дороги — метров десять в ширину, метров сто в длину. Примерно посередке, в невесть кем и когда вырытых меж деревьев канавах, был оборудован схрон — навес из тонких жердей над одним из углублений, накрытый маскировочной сеткой и присыпанный поверх землей, прелой листвой и сухими ветками. Там можно было затаиться и тешить себя надеждой, что киберы их не заметят. Но Русик в удачный исход пряток не верил: у чужих была аппаратура, способная засечь живые организмы в любом укрытии, даже в бункере, отделанном свинцом. Вопрос лишь в том, снабжены такой аппаратурой киберы или нет. Если это вояки, то, конечно же, снабжены.
Тем не менее Русик поспешно полз за Жвалом, не жалея локтей и коленей, а когда доползли, как червяк в нору, заполз в схрон. Костыль вполз последним, а резерв в лице Шустера прятался тут изначально. С тихим шелестом опали край маскировочной сетки и заранее выложенная на него охапка сухих листьев.
— Кто вякнет, — еле слышно предупредил Жвал, — лично придушу и в реактор спущу!
В его голосе было столько угрозы и первобытной ненависти, что Русика передернуло.
Ответить Жвалу не решился никто. Очень скоро Русик перестал слышать даже дыхание товарищей и чувствовал их присутствие только по теплу справа и слева, потому что лежали вплотную, как патроны в обойме.
«А лавсанол-то остался в кустах, у самого края», — запоздало сообразил Русик, а еще секундой позже понял, что последняя его надежда на спасение истаивает без следа.
Повязали их минут через десять — без особых ухищрений, скучно и буднично. Шибанули паралитиком прямо под замаскированный навес, разметали покрытие и жерди и вынули из канавы по одному, снулых и беспомощных, как новорожденных котят. Правда, в отличие от котят, обездвиженные партизаны все слышали, кое-что видели и в полной мере сознавали, что с ними происходит. Но от этого было только хуже.
Еще минут через десять все трое оказались в грузовом отсеке магнитоплана. Русик даже успел заметить, что пол там застелен хорошо знакомым лавсанолом, без сомнений, прихваченным киберами из лесополосы.
Чужие никогда не оставляли техногенный хлам на природе, да и добром разбрасываться было не в их правилах, тем более партизаны пользовались не абстрактным лавсанолом, а трофейным, пару месяцев назад добытым в ночном налете.
На магнитоплане до города было рукой подать, и уже через четверть часа их, а заодно и троицу из авангарда, привезенную вторым магнитопланом, перегрузили на тележки наподобие больничных и куда-то повезли.
Вскоре Русик убедился, что, хотя при новом режиме ничего похожего на полицию и не существовало, зато существовало нечто очень похожее на тюрьму. Насколько мог судить изо всех сил скашивающий глаза Русик, всех поместили в отдельные камеры.
На нарах пришлось валяться часа два, прежде чем к телу начала возвращаться чувствительность. Сесть Русик смог на исходе третьего часа. Тело плохо слушалось и гнулось, но не это сейчас занимало Русика больше всего. Он изо всех сил пытался поверить в то, что напуганное близкой смертью естество избрало в качестве спасительной соломинки. А естество придерживалось незатейливой догадки: если не убили сразу — значит, партизаны зачем-то нужны инопланетянам живыми.
Русик прекрасно помнил, как в самом начале вторжения киберы стирали с лица земли целые воинские части. Не повернув головы кочан и чувств никаких не изведав. Или как крейсеры чужих обращали в мешанину земли, камня и железа позиции доблестных коммандос, которые до атаки казались действительно неприступными.
Инопланетяне были пугающе рациональны и никогда-никогда не оставляли в живых тех, кого начинали уничтожать. А тех немногих, кто был им зачем-то нужен (находились и такие), они просто захватывали в плен, даже не пытаясь работать на поражение. Но с другой стороны, всех, кто тогда имел смелость оказать сопротивление, чужие уничтожали быстро и безжалостно. Действия же партизан ничем иным, кроме как сопротивлением, названы быть не могли.
Неужели за годы оккупации настроения чужих изменились? Или изменились цели и методы их достижения?
Не исключено, правда, что инопланетяне могли устроить публичную казнь в устрашение и назидание, дабы остальным землянам неповадно было партизанить. Но Русик старался гнать эту мысль прочь.
Припертому к стене разуму легко обмануться, особенно если он сам этого страстно желает. А умирать, наоборот, не желает. Жить хотелось безумно и