Саймон тоже встал.
— Отныне выживание человечества в Таисии будет зависеть от честности.
Бёрк вышел из комнаты, за ним последовали О'Салливан и Монтгомери. Прежде чем Монтгомери вышел из комнаты, Ставрос сказал:
— Лейтенант? Теперь ваша Лиззи будет в безопасности.
Монтгомери не ответил. Саймон не был уверен, что он вообще услышал или понял, что означали эти слова Ставроса.
ГЛАВА 56
День Луны, Майус 28
— Свитуотер, — сказала девушка, как только Джексон вошёл в комнату, неся ей еду.
Он поставил тарелку и стакан молока на стол, а затем повернулся к ней.
— А что насчет него?
Она едва могла усидеть на месте от желания узнать, но теперь, когда он был здесь, осмелится ли она спросить?
— Вы его видели.
— Да. Это снаружи.
— Я знаю, что оно снаружи. Всё находится снаружи. Но вы видели это место.
Что-то в этом месте притягивало её, успокаивало, поднимало. Она хотела, нуждалась в подтверждении, что это не выдуманное место, что фотографии не были каким-то трюком, потому что она могла жить в этом месте. По-настоящему жить за пределами четырёх стен комнаты. Он сказал, что она может попросить всё, что захочет, но она не была уверена, что сможет попросить так много.
Она почувствовала, как её мужество иссякает под его взглядом.
Он подошёл к кровати и увидел фотографии, которые она разложила по порядку, чтобы земля текла правильно. Затем он присел на корточки, чтобы ей не пришлось смотреть вверх на него.
— Сладкая кровь, — мягко сказал он. — Мы живём в поселении терра индигене Свитуотер. Это, — он коснулся одной фотографии, затем поднял другую руку и указал на её закрытое окно, — находится снаружи.
Она задрожала.
— Хочешь посмотреть? — спросил Джексон.
Она кивнула.
Он встал, подошёл к двери и открыл её.
— Идём.
Она помедлила в дверях спальни, затем бросилась за ним, едва заметив большую комнату, которая могла бы быть главной гостиной, если бы в ней была хоть какая-то мебель.
Ещё одна дверь. Солнечный свет за пределами открытой площадки с крышей. Крыльцо. Шаги. А потом…
Она стояла на одной из фотографий. Трава, деревья и горы, возвышающиеся как естественный барьер. Отблеск солнечного света на воде. Ей хотелось потрогать всё это, понюхать.
— Этого достаточно, — сказал Джексон.
Она повернулась и посмотрела на него, чувствуя себя раздавленной. Затем она заметила расстояние между ними. Не так далеко, на самом деле, но он всё ещё стоял на нижней ступеньке, и она не помнила, как отдалялась от него.
— Но…
Слабый протест.
— Щенок не уходит далеко от логова во время своей первой вылазки. Ещё многому нужно научиться, поэтому он каждый день исследует немного больше, — когда она не двинулась с места, он добавил: — Сейчас возвращайся обратно
Она повиновалась, потому что не знала, что ещё делать.
— Сядь здесь.
Он указал на верхнюю ступеньку.
Она села, и Джексон сел рядом с ней.
Он позволил ей немного посидеть на ступеньке в солнечном свете. Он почти ничего не сказал. Он не мог назвать ей названия разных деревьев. Волки не заботились о таких вещах, но в деревне Интуитов дальше по дороге был книжный магазин, и, возможно, там были книги, в которых были называния таких вещей, если она хотела узнать о них.
Она хотела учиться.
Решив, что она достаточно позагорала в первый день после выхода из берлоги, он всё же не заставил её вернуться в свою комнату. Она сидела на крыльце, а он принёс ей еду, о которой она забыла. Она наблюдала, как маленький кусочек мира, который она могла видеть, оставался прежним и всё же продолжал меняться, точно так же, как ей приходилось менять положение на крыльце, чтобы оставаться в тени.
Джексон всё время оставался с ней, отгоняя молодых Волков, которые хотели хорошенько её обнюхать и могли случайно поцарапать её кожу когтём, когда они толкали друг друга.
Наконец, устав смотреть, видеть, чувствовать, она согласилась вернуться в свою комнату, особенно когда увидела, как Джексон убрал белую бумагу, которая мешала ей смотреть в окно.
— Завтра ты сможешь увидеть больше, — сказал он, когда она замешкалась в дверях спальни.
— Хоуп3, — сказала она, услышав правду в этом слове.
Он склонил голову набок.
— Что?
Она одарила его ослепительной улыбкой.
— Меня зовут Хоуп.
* * *
Дневник Элейн Борден
«Что такой мужчина, как он, делает с такой, как она?»
«Не знаю, что он в ней нашёл».
Иногда я слышу эти слова, когда мы с Николасом проходим мимо зрителей, которые пришли послушать, как он говорит. Он держит меня под руку, а я стараюсь не слишком показывать, как взволнована тем, что он выбрал меня.
Мне было так стыдно после ухода Монти. Для всех, кто имел значение, я была любовницей полицейского, который убил человека, чтобы спасти Волка. Как я смогу с этим жить? И Лиззи… Ведь другие дети шлёпали её и обзывали обидными словами за что-то, в чём она не была виновата.
Затем в моей жизни появился Николас, человек из богатой, знатной семьи в Кель-Романо. Он ослепил меня, просто желая меня. Он сказал, что с момента нашей встречи знал, что я отличаюсь от любой другой женщины, которую он когда-либо встречал, и что приехать в Толанд и встретиться это судьба.
Я была с ним, когда он произносил свои речи, пропагандируя движение «Намида только для людей». Я была с ним, когда он посещал банкеты, устраиваемые сливками общества Толанда. Он водил меня на вечеринки, на которые даже мама не могла добиться приглашения, и это произвело на неё большое впечатление.
Мама больше не оскорбляет меня на публике, больше не делает вид, когда я навещаю её, что я такой же позор, как что-то вонючее, размазанное по подошве её туфли. Теперь, когда Николас живёт со мной, она даже поощряет моего брата Лео присматривать за Лиззи по вечерам, когда у нас с Николасом какие-то мероприятия.
Я оправдана. Я избавилась от позора моего любовника-полицейского из среднего класса, избавилась от сомнений в том, что меня снова будут приветствовать на том уровне общества, которым пользуется моя семья. То, что я любовница Николаса, поднимает меня на несколько ступеней вверх по социальной лестнице, и теперь именно маме приходится садиться мне на хвост, чтобы посещать самые шикарные вечеринки.
Николас говорит о том, чтобы отвезти меня и Лиззи в Кель-Романо, чтобы остановиться в поместье его