Вот и все.
Колесо не было похоже ни на одну из известных Роману религий, но в нём было что-то смутно знакомое. Оно наводило на мысль о дхармачакре, колесе дхармы. Его использовали в индуизме, буддизме и джайнизме. В индуизме оно ассоциировалось с солнцем, светом и знанием. В буддизме оно представляло учение Будды. Дхармачакра была благоприятным знаком. Это колесо было чем угодно, но только не этим. Оно выглядело неправильно.
Все это казалось неправильным. Светящийся символ вызывал чувство подавленности, напоминая скорее полотно циркулярной пилы, чем колесо колесницы.
Он уже это где-то видел, но где?
— Жрец что-нибудь сказал тебе во сне? — спросил он.
— Нет.
— Ты слышал какие-нибудь голоса, кроме голоса Морены?
— Нет.
— Хорошо. Можешь отпустить.
Финн расслабился, и лёд растаял, унеся с собой изображение.
— Что теперь?
— Теперь копнём глубже.
— Как? Ещё один обряд?
— Нет. Мы сварим кофе, а потом пойдём в кабинет и будем перебирать старые книги, пока не найдём что-нибудь подходящее.
Финн моргнул.
— Это не только кровь и яркая магия. Во многом это наука. Привыкай.
***
— Я ПОНИМАЮ, что ты имеешь в виду, говоря о дхармическом колесе. — Крошечный буроголовый поползень прыгал взад-вперёд, изучая рисунок. — Главное — это гармония и симметрия, а здесь ничего подобного нет. Это не колесо колесницы.
— Нет, если бы это было колесо от колесницы, то в центре был бы сплошной круг, обозначающий ось, где спицы пересекаются в центре.
— Именно. Это и не штурвал. Это что-то зловещее.
Роман потёр лицо. Сидя в кресле у окна, Финн уставился на массивный фолиант, лежавший у него на коленях. Щенок овчарки уснул у его ног.
После того как наёмники собрали отряд магов, которых он отправил в лес, они окопались и затихли. Пару часов назад Федя, самый маленький коловерша, сообщил обновлённую информацию: клиент приедет лично.
Им нужно было понять, с чем они имеют дело, до того, как приедет клиент. Кто предупреждён, тот вооружён. Вот только они с Финном бились над этим уже несколько часов и ничего не придумали. В качестве последнего средства он отправил Дабровски коловерша.
— Это чертовски странно, — сказал Дабровски через птицу. — Знакомо. Либо я уже видел это раньше, либо читал об этом. Только Потусторонний мир знает, где и когда. Твой ученик чахнет.
Роман взглянул на Финна.
Мальчик вздохнул.
— Нам, правда, нужно всё это знать?
— Да, — одновременно ответили Роман и Дабровски.
— Но это боги других людей.
— И если бы мы жили в мире, где есть только один бог, это не было бы проблемой, — сказал Дабровски.
— У нас были бы гораздо более серьёзные проблемы, — сказал Роман.
— Верно, — согласился друид.
— Ты будешь служить не Богу, Финн. Ты будешь служить богу, — сказал Роман. — Проблема духовенства в том, что мы не просто служим, мы стремимся обратить других в свою веру, и многие из нас считают другие религии соперниками.
Поползень запрыгал.
— Действительно. Заприте пятерых жрецов из разных культов в одной комнате на час, и в конце у вас будут равные шансы либо на гармонию, либо на теологическую кровавую бойню. Вы не узнаете, что произойдёт, пока не откроете дверь. Это как Синод Шрёдингера. Хотя «синод» — не самый удачный термин…
Роману пришлось прервать его, прежде чем Дабровски ушёл в сторону от темы.
— Дело в том, что тебе нужно знать, с кем ты имеешь дело, и на что они способны. Религии постоянно растут и развиваются, так что ты должен идти в ногу со временем. Друиды, такие как Пётр, могут быть монотеистами, дуотеистами или политеистами. Некоторые вообще отвергают концепцию божества, но при этом, когда они собираются, у них не возникает проблем с проведением одних и тех же обрядов и ритуалов, и все они следуют одной и той же фундаментальной этике. Сруби перед ними дуб и посмотри, насколько сплочёнными они станут.
— Почему? — спросил Финн.
— Потому что друидизм — это и религия, и образ жизни, — сказал Дабровски. — Это путь, путешествие, измеряемое временем, а не расстоянием, которое мы все проходим вместе. Жизнь по своей сути духовна, природа непознаваема, и ни у кого из нас нет монополии на истину.
— Но во что вы верите? — спросил Финн.
— Я верю, что…
Дверца для собак с грохотом распахнулась, и огромный ворон влетел в кабинет, приземлившись на стол Романа.
Будь все это проклято!
— Вот ты где, — сказал ворон голосом его матери.
Поползень съежился.
— Здравствуйте, пани Тихомирова.
— Петя. А ты что здесь делаешь?
— Вообще-то я ухожу. — Дабровски спрыгнул со стола и вылетел из дома.
Трус.
Роман вздохнул.
— Да?
— Да? Это всё, что ты можешь мне сказать?
Чернобог, даруй мне терпение…
— Я знаю, что для тебя это тяжёлое время года. Вся семья празднует дома, а ты торчишь здесь один, как перст. Я испекла твои любимые pirogi. Я всё ждала и ждала, когда ты выйдешь на связь. Я не хотела тебя беспокоить.
Пустота — это тьма, Пустота — это покой, я внутри неё, окутанный её холодными объятиями, и я спокоен…
— Ты не звонишь. Ты не отвечаешь. Твой телефон сломан? Нет? Наверное, ты снова его отключил. Ты не присылаешь ни слова ни с одним из своих питомцев. Я ждала три дня.
Ничто не достигнет Пустоты, ибо она есть начало и конец всего сущего…
— Наконец-то я пришла навестить тебя и вижу, что ты окружён какими-то zarazami, которые пытаются пристрелить мою птицу. Ты выглядишь так, будто тебя только что похоронили, и всё, что ты можешь мне сказать, это «да»?
В Пустоте я спокоен.
— Какой же ты неблагодарный сын. Почему ты их до сих пор не убил? Чем ты занимался?
Чернобог, даруй мне терпение.
— Как видишь, у меня компания. — Роман взглянул на Финна. — Это Финн, новый жрец Морены. Финн, это моя мама, Евдокия, главная пифия ведьминского ковена.
Ворон повернулся к Финну, который уставился на него, как олень в свете фар.
— Финн — мой гость. Те придурки снаружи — наёмники, и их нанял клиент, чтобы задержать Финна. Если я убью их, это не решит проблему, верно? Это лишь отсрочит её, потому что мы не знаем, кто их нанял, и они попытаются снова.
Ворон уставился на Финна.
Прошло несколько секунд.
Еще несколько.
— Ха! — каркнул ворон. — Карма!
— Что?
— Это последствия твоих собственных действий, когда ты сидишь в этом кресле. Что и следовало ожидать, но не сразу.
Роман уставился на Финна. Нет, это невозможно.
— Он не мой.