В палате Эмма застеснялась. Оглядела приподнятые кровати с незнакомыми женщинами, задернутые шторки вокруг некоторых. Когда они подошли к койке Мэри, Эмма крепко стиснула его руку.
– Смотри, кто пришел тебя навестить, мамочка!
– Здравствуй, моя милая! Какой у тебя красивый костюм. Ты в нем такая взрослая!
Увидев, что мать улыбается, Эмма заметно успокоилась. Оперлась на металлический каркас, протянула наверх руки. Ричард подсадил ее, и она вскарабкалась Мэри на живот; та резко вздохнула, и на мгновение ее лицо затуманилось болью, но она быстро взяла себя в руки и в следующую секунду снова улыбалась как ни в чем не бывало.
– А где моя сестренка?
Перегнувшись через Мэри, Эмма попыталась заглянуть в кювез из оргстекла.
– Смотрите, как заговорила. – Ричард посмотрел на сморщенное фиолетовое создание – свою новорожденную дочь. – Утром она спрашивала, нельзя ли отправить ее обратно.
Мэри засмеялась и обняла Эмму.
– Уж извини, милая, но она будет жить с нами. Не переживай. Нам будет очень здорово вместе.
– Я ее люблю. Я ее люблю больше всего на свете.
Эмма переползла через Мэри и потянулась к Ричарду, который держал ребенка на руках.
Дочь. Не внук для отца. Не сын. Еще одна дочь.
Ричард гордился тем, что присутствовал при рождении своих детей. Еще больше он гордился, что ходил с Мэри по врачам и сопровождал ее на УЗИ. Главным мотиватором для него было выражение ужаса, возникающее на лице матери при мысли о его участии в подобных вещах.
– Это ведь и мои дети тоже, мама. Времена теперь другие.
Но первую диагностику у Ди он пропустил. Потому что она даже не сказала ему, что беременна, когда поехала на УЗИ.
Как это часто бывало в жизни Ричарда, все произошло в самое неподходящее время. За беременностью Мэри последовали долгие недели ссор. Потом умер отец, и ему пришлось заниматься организацией похорон; потом они с матерью разбирали отцовские вещи, и Ричард был ошеломлен глубиной собственного горя. А потом поползли шепотки об открывшемся окошке возможностей, случился тот самый ужин в «Карлтоне», закончившийся попойкой, а наутро он проснулся в постели Ди с кристальной ясностью в голове. Так продолжаться не может, сказал он ей. Им больше нельзя видеться. Он должен стать другим человеком. Ради дочери. Ради сына, которого, быть может, носит его жена.
Он не знал, что уже тогда – когда Ди поджала губы, натянула джинсы и застегнула мятую рубашку на безупречных мягких сосках, – уже тогда их клетки множились внутри нее, делились, росли, образуя осложнение, которое он не мог – хотя теперь прекрасно понимал, что должен был, – предвидеть.
Дочь открыла глаза. Радужка была почти черная, неподвижная, неспособная фокусироваться. Лицо опухшее, помятое в хаосе родов; волосы слиплись от белой смазки и облепили голову.
– Фу! – Эмма отпрянула в ужасе. – Какая страшненькая!
Мэри улыбнулась Ричарду. Она предупреждала его об этом – что старшие дети могут испытывать отторжение.
– Все новорожденные сначала страшненькие. Ты тоже была – сморщенная, как чернослив.
Он скорчил рожу для наглядности. Мэри цыкнула. Эмма рассмеялась. Хоть кто-то способен оценить его шутки.
– Я была желтенькая, когда родилась.
– И ужасно ворчливая. Ни на минутку не разрешала выпустить себя из рук. – Мэри прижала ее к груди, и Эмма просияла.
Ричард опустил глаза на новорожденную дочь. Эмма в чем-то была права: она действительно выглядела забавно. Непропорционально огромные глаза, хохолок слипшихся волос, иссеченный глубокими морщинами лоб. Она напоминала крошечного старичка.
В горле встал ком.
Она напоминала его отца.
Он продержался четыре месяца, прежде чем сдаться и позвонить Ди.
Четыре месяца той самой жизни, которой он, по мнению жены, матери и коллег, жил последние три года. В понедельник утром он уезжал в Лондон, в пятницу вечером – иногда в субботу, если к вечеру приходил особенно сочный материал, – возвращался в Суффолк. Ужинал в съемной квартире тостами с яичницей и тостами с фасолью, иногда позволял себе пастуший пирог в пабе, порой обходился чипсами, свиными шкварками и пивом, а еще – в последнее время все чаще – посещал ланчи в окрестностях Уайтхолла, на которых обсуждались «возможности» и «мозговой штурм». Но однажды в пятницу он проснулся с такой тоской по прикосновениям, с такой острой необходимостью чувствовать себя желанным, что, едва одевшись, еще до выхода на работу позвонил Мэри.
– Спустило колесо. А на работе сегодня жуткий завал. Придется заночевать в Лондоне и заехать с утра в мастерскую. Не переживай, к приходу Кингов буду дома.
Своего обещания Ричард не сдержал. Он доехал до Суффолка только в следующие выходные. Потому что в тот день, в пятницу, он оторвал глаза от газеты как раз в тот момент, когда Ди вошла в фойе в облегающем лиловом платье. И когда она повернулась боком и он увидел едва заметные перемены в ее силуэте, все его планы и чаяния разлетелись на кусочки.
С тех пор – с того момента, как он накрыл ладонями ее тугой живот, – он отказался от идеи отказаться от Ди. Отказываться от Мэри он не собирался тоже. В сущности, все было как прежде: он маневрировал между двумя жизнями – семья и беременная жена тут, работа и беременная любовница там – и по большей части это работало. По большей части – если не заглядывать далеко в будущее и сосредоточиться на настоящем – все шло хорошо.
Но сегодня в два с небольшим часа пополуночи, когда этот запеленатый комочек пришел в мир, Ричард вдруг осознал, что понятия не имеет, что делать; суровая реальность накрыла его целлофановым пакетом и с каждой секундой все туже затягивалась на шее.
Он вздохнул, с усилием переключаясь на другую тему.
– Что там пророчат пятничным детям?
– Пятничным детям? – рассеянно переспросила Мэри, заплетая косички Эмме.
– Ну знаешь: «В понедельник рожден – красотой не обделен, во вторник придет – удачу обретет…» Она родилась в два с чем-то в пятницу. Так что там про пятницу?
– По-моему… Я вечно забываю конец. В понедельник рожден – красотой не обделен, во вторник придет – удачу обретет, в среду придет – скорби хлебнет, в четверг рожден – талантом одарен, в пятницу родится – дом любовью озарится, в субботу родится – много будет трудиться, а дня Господня дитя… Конец не помню. Что-то делает шутя.
– Дня Господня?