Она смеется. В тишине сада звук разносится далеко.
– Обожаю твой смех, Мэри. – Его лицо вдруг серьезнеет, впервые за весь день. – Я еще тогда обратил на него внимание. Когда мы только познакомились. Тебя тогда чуть свиньи не затоптали.
– Я их вспоминаю с большим теплом.
Он оглядывается на остатки свиной туши.
– Те свиньи уже давно превратились в бекон.
– Не говори, что у тебя тоже развился бзик по поводу мяса, как у Ричарда.
На этот раз его очередь смеяться. Раскатистый смех, поднявшийся из его груди, быстро переходит в сиплый кашель. Иэн упирается ладонями в стол, чтобы отдышаться; Мэри кладет руку ему на спину, и он не возражает.
– Уверен, что готов танцевать?
Иэн кивает, но не двигается с места. Его взгляд прикован к подсолнухам, ярко пылающим в вазах в центре стола.
Он переводит глаза на нее, и напугавший ее пустой взгляд исчезает так же быстро, как появился. Он улыбается.
– Прости. На секунду вспомнил Лиз.
– А. – Она поглаживает его по спине, сначала широкими кругами, потом все меньше и меньше. – Да. Я весь день про нее думаю.
– Приглядывает за нами. – Он заправляет ей за ухо выбившуюся прядку. – Здорово ты придумала с подсолнухами.
– Ее любимые цветы.
– Да. – Он берет ее за руку. – Пошли, а то пропустим эту твою попсу.
Смех снова подступает к горлу, срывается с губ. Да, Мэри любит посмеяться. Кроме танцев в их браке будет много смеха.
Иэн с улыбкой смотрит на нее и сгибает руку в локте. Он заметно схуднул после больницы и все еще болезненно бледен, но, несмотря на это, он все еще самый красивый мужчина из всех, кого она встречала в своей жизни. Ей нравится крошечная ямка на носу, где когда-то был пирсинг, углубления по обеим сторонам от брови, где было кольцо. От бритой макушки отражается свет гирлянды. Выцветшая синяя татуировка над ухом – единственная, которую видно, когда он в костюме. Мэри всегда поражалась, как Иэн и Лиз умели в два счета мимикрировать под «цивилов». Как, пригладив ирокезы и застегнув рубашки на все пуговицы, они превращались в двух обычных людей в лабораторных халатах, неотличимых от других научных сотрудников в Кембридже.
Мэри берет Иэна под руку, и они вместе идут к дому.
– Вот вы где! – В дверях появляется Ричард; галстук на его шее съехал набок. – А мы вас потеряли. Там Энни началась, самое время порвать танцпол, Мэри!
– Мы идем, идем!
Ричард со смехом приглашает их внутрь. Он еще не пьян, но его движения уже приобрели некоторую сомнительную плавность.
– Даже мама притоптывает ногой под музыку!
– Вот тебе и раз! Не хватало еще, чтобы нас обошла Ирэн. – Мэри подмигивает Иэну и тянет его за собой в оранжерею.
20
Мэри не поняла, что ее разбудило. Может, первые лучи солнца, льющиеся в открытые ставни. А может, бессознательная реакция на нехватку кислорода из-за лежащей поперек горла руки Фиби.
Она не сразу сообразила, где находится. Перед глазами встал список дел: что сегодня? сколько обедов собрать? что у девочек после школы? нужно ли в офис?
Но потом она открыла глаза и увидела потрескавшуюся штукатурку на потолке. Потолок был не розовый. А значит, это не ее спальня. Она повела носом – пахло солью, цитронеллой, солнцезащитным кремом. Мэри блаженно растеклась по кровати.
Она в отпуске.
Она осторожно переложила руку Фиби на подушку, рядом с головой. Потянулась поцеловать пальцы дочери, и ее ноздрей коснулся едва ощутимый запах хлорки.
Надо искупаться. В бассейне сейчас никого нет, шезлонги в ее распоряжении. Можно полежать в тишине, пока солнце еще невысоко, пока никто не проснулся и не требует ее внимания.
Она села в постели, потянулась и, перегнувшись через Фиби к лежащей рядом Эмме, осторожно отвела упавшие на лицо волосы, чтобы получше разглядеть дочь.
Она-то думала, что дни, когда дочери заползали к ней под одеяло среди ночи, остались давно позади. Раньше она жаловалась, что ее не оставляют в покое даже ночью, но теперь ей этого не хватало. В первые месяцы после ухода Ричарда, особенно во время поездки на море, Мэри чувствовала себя крошечным плотиком посреди океана одиночества, который держится на воде исключительно благодаря паре подпирающих его с двух сторон сопящих буйков.
Временами ей еще приходилось вставать среди ночи, чтобы приготовить какао для Фиби, когда той снились кошмары, но вообще они с Эммой нечасто позволяли себе подобные проявления слабости. Поэтому для Мэри стало большой неожиданностью, что с приезда во Францию еще не бывало ночи, когда в ее постель не пробиралась по меньшей мере одна ночная гостья.
В первую ночь Эмма разбудила ее, мазнув по щетинистым голеням своими свежевыбритыми, горячими по сравнению с прохладной простыней ногами. Эмма пожаловалась, что Фиби храпит, но, засыпая, нащупала и сжала руку Мэри. А вчера Мэри проснулась оттого, что в нос ей уперлась нога, и по неряшливо нанесенному бирюзовому лаку установила, что нога принадлежит Фиби. И вот теперь – сразу обе. Фиби, чуть не задушившая ее одной из стремительно растущих конечностей, второй рукой обнимала Эмму, сопящую у нее на плече. Увидев, как они спят, переплетясь между собой, словно единый организм, Мэри пожалела, что у нее не было сестры.
Зато у нее была Лиззи. Лиззи, с которой они вчера хохотали весь день.
Мэри улыбнулась, не без усилия втискиваясь в купальник.
Когда Лиззи предложила отдохнуть вместе, Мэри обрадовалась, но всю дорогу беспокоилась, что будет чувствовать себя третьей лишней или что девочки снова рассорятся и Лиззи с Иэном пожалеют о своем предложении. Но пока все шло как нельзя лучше: отпуск напоминал идиллию, которой ей так не хватало.
Гостевой домик был невелик. Достаточно просторный, чтобы не мозолить друг другу глаза, но не настолько, чтобы почувствовать себя одиноко. Небольшой бассейн, в котором девочки плескались с утра до ночи, прыгая в воду или плавая на спине. Вместительная кухня с каменным полом, прохладным в жару. Нарядные ставни на окнах, защищающие от зноя в часы послеобеденного сна – после неизменной бутылки белого, сопровождающей полуденную трапезу, здесь спалось просто замечательно. Заросшая зеленой лозой пергола во дворе, где под вечер даже Мэри со своей чувствительной кожей могла без опаски устроиться с книгой или вздремнуть в тени.
Расположение тоже было идеальное. Совсем недалеко от Авиньона, и, хотя казалось, что они совершенно одни посреди виноградников и подсолнечных полей, достаточно было немного