Он брызнул на ладони парфюма «Джуп», похлопал по щекам и шее. Любуясь своим отражением в напольном зеркале, краем глаза заметил, как в окне, на дороге, мелькнуло что-то яркое. С улицы донесся радостный гомон. Раскатистый хохот Майкла, восторженный визг Клары, сидящей у него на плечах.
Услышав смех внучки, Ричард на секунду разволновался, колени подкосились, в голове зашумело. Уму непостижимо, до чего он обожает эту девочку. Интересно, как все могло сложиться, испытывай он такую любовь к собственным дочерям. Но сейчас не время для размышлений: в конце улицы показались первые гости, вернувшиеся из церкви.
Скоро у него ни минутки свободной не будет.
Его отсутствие в церкви наверняка не осталось незамеченным, но как только они увидят его свадебный подарок – пир в честь молодоженов, – никто не посмеет усомниться в том, что он благословляет этот союз.
Он лавировал в море сверкающих праздничных нарядов, заглядывал под шляпки и приветливо улыбался. Добравшись до стола, начал снимать с салатниц утяжеленные бисером салфетки, купленные специально к случаю. Сочные зеленые листья в оливковом масле, посыпанные гранатовыми зернами и тыквенными семечками; греческий салат с огромными кубиками органической феты и свежими листьями орегано из садика Мэри; молодая картошка под его фирменным домашним майонезом с дижонской горчицей, сдобренная зеленым луком, каперсами и укропом; и, конечно, яблочный соус – густой, как желе, с кусочками плодов и сладким ароматом меда и шалфея.
Он повесил пиджак на спинку старого скрипучего стула, который обычно стоял на крыльце, заваленный шарфами и перчатками, и повязал фартук, дважды обернув завязки вокруг подтянутого торса.
Потом поднял нож над головой и попросил минутку внимания. Поискал в толпе глаза Мэри, а когда нашел, широко улыбнулся ей, откинул крышку жаровни и принял эффектную позу; присутствующие бросились за телефонами, чтобы запечатлеть момент.
Из-за жары облака пара было не видно, но воздух мгновенно наполнил умопомрачительный аромат. Гости с наслаждением начали принюхиваться.
Кожа поросенка сильно покраснела, как будто его освежевали, перед тем как насадить на вертел, местами обуглилась до черноты – особенно на кончиках ушей и в уголках ромбовидных разрезов, – но в остальном получилась идеальной, аппетитного румяного цвета, и глянцевито поблескивала в лучах вечернего солнца.
В процессе приготовления поросенок почему-то изменил позу, и теперь казалось, что он застыл в прыжке, скачет и резвится на вертеле; Ричард невольно сглотнул и отвел глаза. Он снова усомнился, не лучше ли было попросить мясника отрезать туше голову или послушать Майкла, взять пилу и самому попытаться ее отделить. Но он знал, что не смог бы этого сделать. Вот и сейчас, стоило Ричарду опустить глаза на жареного поросенка, ему потребовалось собрать в кулак все мужество, чтобы приступить к разделке.
Проще всего оказалось сосредоточиться на ноже, а в сторону головы не смотреть вовсе. Глядя на мирно закрытые глаза поросенка, Ричард невольно вспоминал, как днем ранее его внучка, его Клара, спала у него на груди.
Он поднял глаза и снова встретился с Мэри взглядом. Она наблюдала за ним, и на секунду Ричард задумался, осознает ли она, что он чувствует в этот момент, знает ли о его отвращении к процессу разделки.
Мэри кивнула ему, улыбнулась и подмигнула. Ричард улыбнулся ей в ответ, своей старой подруге, а когда снова перевел взгляд на мясо, чтобы приступить к нарезке, с удивлением отметил, что тошнота отступила.
Теперь от поросенка остался голый остов. От неподвижной головы с обугленными ушами до жилистых задних ножек с позвоночника свисают обрезки мяса, кое-как прикрывающие изогнутые ребра неожиданно маленькой грудной клетки. Но даже теперь вид поросенка вызывает у него дурноту. Ричард отворачивается, хватает со стола первый попавшийся бокал и, плеснув в него красного вина, осушает в несколько глотков.
Подходит к старому креслу матери и падает в него. Вздыхает. Какое облегчение – наконец-то присесть. Он вытягивает ноги перед собой. Усталость наваливается разом, и он понимает, что готов заснуть прямо тут, в саду. Кажется, он и правда превращается в свою мать.
Он хмыкает, не открывая глаз.
До чего все-таки забавно она смотрелась в этом кресле. Он смеется, вспоминая Ирэн за столом. На самом деле кресло подошло идеально: подбородок Ирэн едва доставал до края стола, так что кусочки еды в кои-то веки не падали ей на одежду.
Удивительно, что она вообще была за столом. Ирэн упряма как ослица, если уж что-то решила, то намертво будет стоять на своем. Он унаследовал у нее эту черту. Рози сотворила чудо, уломав бабушку присоединиться к ним за столом. Мать настаивала, что в церковь не пойдет, но Рози уговорила ее хотя бы переодеться в чистое платье и обновить помаду на случай, если она все-таки передумает и захочет заглянуть на праздник. Увидев, что мать при параде, но все равно отказывается выходить к гостям, Ричард психанул, но Рози велела ему успокоиться и сказала, что любопытство возьмет верх, что его мать не останется в доме из опасения пропустить какой-нибудь семейный скандал. Как водится, Рози оказалась права: стоило Ричарду поприветствовать первых гостей и направить их к импровизированному бару, который он возвел во дворе, как его мать показалась на пороге оранжереи, озираясь в поисках того, кто поможет ей одолеть ступеньку и выйти во двор.
Похоже, что праздником Ирэн осталась довольна: она с явным удовольствием восседала в своем кресле, купаясь во внимании и подслушивая чужие разговоры. Ричард уже много лет не видел ее такой оживленной. А чтобы Ирэн так налегала на еду – вообще никогда. Она быстро расправилась с двумя булочками, фаршированными свининой, а потом, к его изумлению, запила их полным бокалом красного вина. Помогая ей пробиться через толпу на кухне, чтобы посмотреть на первый танец Мэри и Иэна, Ричард выразил удивление. Ирэн в ответ вскинула брови и сказала: «Наслаждаюсь последними глоточками свободы».
От ее слов внутри у Ричарда все сжалось.
Как у нее получается так точно выбирать момент для укола?
Ричард давно отрастил прочный панцирь, сделавший его невосприимчивым к критике большей части населения Земли, но шпильки матери неизменно находили брешь в его защите.
Почему ему должно быть стыдно?
Он ведь знает, что поступает правильно. Это оптимальное решение. В некотором смысле – единственно возможное.
Мэри уезжает – что еще ему остается? Перевезти мать в лондонскую квартиру на третьем этаже? Тут и думать нечего – не поднимать же ее каждый раз по лестнице. И даже если они найдут способ, что с того? Разве он не