Но ей не хотелось его видеть.
Один раз он все-таки прорвался в палату мимо врача, мимо уговаривающей его мамы.
– Она моя жена, Мэри!
Но едва он вошел и взял ее за руку, Эмма закричала. Она кричала и кричала, так что врачам пришлось снова вколоть ей успокоительное.
В памяти до сих пор стоял его раненый взгляд.
Но она не могла выносить его горе, его любовь и нежность, задыхалась от них.
Он еще мог завести детей, стать отцом, но ей уже никогда не выносить другого ребенка. Ее ребенок умер. Все, о чем она мечтала, у нее отняли, и будущее маячило на горизонте непроницаемым бессмысленным пятном. Оставалось только цепляться за инстинкты, а инстинкты подсказывали, что если она останется с Майклом, позволит ему обнимать ее и любить, то ее сердце может разлететься на столько осколков, что, возможно, ей никогда не удастся собрать себя заново.
Переведя дух, она снова перешла на бег. Темп на этот раз взяла поспокойнее. Одна нога, другая. Пятка – носок, пятка – носок.
Ей пришлось дать ему имя.
Бюрократическая жестокость, к которой она оказалась не готова.
А потом выбирать: захоронение или кремация?
Мама уговорила ее отправить часть праха Майклу, который к тому времени уже вернулся в Румынию.
Остальное они с мамой развеяли накануне ее отъезда.
Над океаном.
Потом было письмо на голубой почтовой бумаге, какой она не видела с детства.
Слова, которые она не хотела слышать, были написаны его красивым наклонным почерком на тонком листе, от которого, несмотря на трансатлантический перелет, все еще пахло Майклом.
У него было много вопросов. Но больше всего ей запомнились не вопросы, а утверждения.
Возможно, так было нужно.
Мы найдем другой способ.
Я люблю тебя.
Она смотрела, как голубая бумага исчезает в измельчителе, пока последний обрывок не скрылся из виду. Потом набрала Вивьен. Мне потребуются твои услуги в качестве представителя, сказала она, я хочу запустить процесс оформления американского гражданства и подать на развод.
Она добежала до ориентира в двух с половиной километрах от начала маршрута – голубой спасательной вышки с красным ветроуказателем, который надувался и опадал на ветру.
Потопталась на месте, развернулась и побежала в обратном направлении.
Уже больше половины, подумала она и прибавила шаг с мыслью о салате с креветками в холодильнике и ледяной бутылке шардоне в дверце.
Эмма не чувствовала себя одиноко, живя в большом доме одна.
Каждое утро она созванивалась с мамой, а по выходным – с Рози. Время от времени разговаривала с бабушкой. Иногда, к ее большому удивлению, даже звонил отец.
– Просто хотел узнать, как дела, зайка.
Хотя из короткого разговора быстро становилось ясно, что позвонить его побуждало не ее одиночество, а свое собственное.
При необходимости она могла отвлечь себя работой, хотя в последние годы все ее обязанности, как правило, сводились к тому, чтобы поставить подпись на паре бумажек. Можно было связаться с бывшими коллегами, заняться чем-нибудь новеньким. С двадцати до сорока она буквально ночевала на работе; возможно, самое время вернуться к этому образу жизни.
Впрочем, она не давала себе сидеть без дела; выяснилось, что у нее гораздо больше незамужних бездетных подруг, чем она думала, и в доме постоянно бывали люди. Мария заходила каждый день, кроме воскресенья, чтобы прибраться и приготовить еду, дважды в неделю у нее были силовые с Марко, а в остальные дни – йога с Лианной.
Проблемы начинались по вечерам.
По вечерам у нее случались приливы сентиментальности.
По вечерам она ловила себя на том, что скучает по смеху Майкла и гадает, не легче ли было бы справляться с этим вместе.
Не ошиблась ли она, ослепленная скорбью?
Возможно, он понял бы, если б она дала ему шанс?
Возможно, он и правда мог быть счастлив с нею и без детей?
Но разве могла она просить его о таком, когда не знала, справится ли сама? Когда почти каждый вечер включала VPN и шерстила интернет, изучая варианты. Опека, усыновление, суррогатное материнство.
Возможно, так было нужно.
Так было нужно.
Возможно, это к лучшему.
Это к лучшему.
Есть ли в английском фразы, которые она ненавидела больше?
Нет, никаких звонков Майклу.
Никаких звонков Вивьен с просьбами поставить на паузу бракоразводный процесс.
С ним все будет хорошо. У него есть работа. Команда, друзья. Фиби.
Фиби о нем позаботится. А может, даже позволит ему позаботиться о ней.
Левая половина неба окрасилась полосами. Знаменитый закат Малибу – лиловый, оранжевый, розовый – сопровождал ее всю дорогу до машины. Воздух остывал, от воды поднимался ветерок, щекочущий шею.
Как бы отреагировал Майкл на ее короткую стрижку? На сплошной темный цвет от корней до самого края прямого среза?
Первые несколько дней она и сама себя не узнавала.
Как-то вечером она поймала свое отражение в остеклении балкона, и на секунду у нее оборвалось сердце: она подумала, что снаружи Фиби. Что она прилетела. Что она готова извиниться. Простить. Что она проделала такой путь, чтобы быть рядом.
Но когда она шагнула вперед, готовая заключить сестру в объятия, то поняла, что это не Фиби, а она сама.
Теперь-то она, конечно, уже привыкла. Ей нравилась новая внешность.
Она выглядела другим человеком.
И это правильно. Потому что прежней Эммы больше не было.
29
Майкл напряженно изучает лицо Эммы, силясь понять ее реакцию. Ничто не выдает ее чувств, но Майкл знает, что они есть, просто спрятаны за маской. Они знают друг друга столько времени, что эти приемы на него уже не действуют. Даже в тусклом свете гирлянды он безошибочно распознает ее «рабочее лицо».
– Нет, – говорит она коротко, словно ставит точку.
Это слово отдается по всему телу, пульсирует в жилах. «Нет» – хорошее слово. Нет, он не позволит закончить разговор вот так. Он заслуживает объяснения. И она это знает. Он готов терпеть такое от людей, которые не понимают. Стерпит и холодность, и неприязненный изгиб губ, сложенных в слова приветствия, и вскинутые брови, и молчание, которым встречают его появление. Пусть считают, что он слабак, который думает членом вместо головы, что он, наверное, изменял ей годами, пока не попался. Ему плевать, что о нем думают. Пусть воображают что угодно, лишь бы он мог проговорить это с теми,