Я вышла в коридор, закрыв за собой дверь лаборатории, и почти сразу столкнулась с Мартой — та шла навстречу с аккуратно сложенным покрывалом в руках, которое, по всей видимости, собиралась отнести в прачечную. Служанка, как всегда, двигалась тихо, почти бесшумно, будто боялась нарушить покой самого воздуха. Я остановилась, сделав шаг вперёд, и негромко обратилась к ней:
— Марта, скажи, пожалуйста, ты не замечала — кто-нибудь заходил в мою лабораторию?
Я говорила спокойно, без нажима, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало тревоги. Мне и самой не хотелось придавать значимости тому, что, возможно, было простой случайностью. Но беспокойство, появившееся внутри с того самого момента, как я заметила сдвинутый мешочек с травой, всё ещё не отпускало. Я слишком хорошо помнила, куда именно его поставила. И слишком хорошо знала, что раньше таких мелочей не забывала.
Марта остановилась, сделала лёгкий поклон и чуть склонила голову.
— Никто, госпожа Лидия, как вы и приказывали мы в вашей лаборатории не убираемся, да у нас и ключа нет. Ключей всего два, олин у вас, другой у господина. А замок на месте, сами видите!
Я несколько секунд молчала, внимательно наблюдая за её лицом, жестами, интонацией. Никаких признаков неуверенности, никакого скрытого волнения. Только привычная исполнительность и лёгкий налёт обеспокоенности от того, что я вообще задала подобный вопрос. Видимо, моё настроение отразилось на лице сильнее, чем мне хотелось бы.
— Благодарю тебя, Марта, — мягко ответила я. — Я просто… хотела убедиться. Возможно, что-то сама перепутала.
— Конечно, госпожа, — снова поклонилась она и, не дожидаясь дальнейших распоряжений, тихо удалилась по коридору, оставляя за собой лёгкий запах лавандового мыла.
Я осталась одна. Некоторое время стояла посреди коридора, смотря ей вслед, а потом медленно вернулась в лабораторию. Закрыла за собой дверь, обернулась к полкам, где всё уже лежало на привычных местах, и ещё раз обвела взглядом банки, коробки, свёртки с травами, стараясь поймать то едва уловимое ощущение, которое возникло у меня, когда я впервые заметила несоответствие.
Возможно, это действительно была мелочь. Возможно, я просто устала. Или стала рассеянной. Или — и это самый разумный вывод — всё дело в беременности, из-за которой моя внимательность временами ведёт себя непредсказуемо. Потому что я не сомневалась, что Фарим не стал бы сюда заходить и что-то трогать, это было просто не логично.
Я глубоко вдохнула, сдерживая всплеск внутреннего раздражения на саму себя, и с усилием заставила себя не поддаваться подозрительности. Сейчас, в этот момент, было важнее сохранить спокойствие, чем выискивать виноватого там, где, скорее всего, его просто нет.
Я глубоко вдохнула и принялась за дело. Варка настоя всегда успокаивала меня — в этом ритуале не было места для сомнений, здесь всё подчинялось чёткой логике и последовательности. Каждое движение имело свой смысл, каждое растение — свою функцию, и именно эта простая, выверенная ясность давала чувство стабильности и предсказуемости.
Я развязала ленты на сушёных мешочках и начала аккуратно раскладывать необходимые травы в порядке, в каком собиралась добавлять их в отвар. На стол перекочевала ромашка — мягкая, почти шелковая на ощупь, с её медовым ароматом, затем зверобой, чуть ломкий, с золотистыми вкраплениями, потом — шалфей, который я обычно использовала для смягчения и стабилизации состава.
Я потянулась к мешочку с шалфеем — он был плотно завязан, как и положено, аккуратно подписан. Всё выглядело привычно. Я села за стол, раскрыла мешочек, провела пальцами по краю, чтобы ощутить текстуру — и вдруг замерла.
Запах. Слишком резкий. Грубый, не тот.
Я нахмурилась и опустила ладонь внутрь, чтобы взять щепотку — и почти сразу отдёрнула руку. Волокна были не те, форма листьев не та, и цвет… этот цвет я знала слишком хорошо. Не мягкий, выцветший серовато-зелёный оттенок шалфея, а насыщенный буро-серый с фиолетовым отливом по краям. И даже если бы я усомнилась в зрении, прикосновение и запах подтвердили бы мои подозрения.
Это была белладонна.
Высушенная, правильно подготовленная, без запаха гнили или сырости — но всё равно опасная. В малых дозах она может быть лекарством, в неподходящих — сильнейшим ядом. И, что особенно тревожило, — я никогда не хранила белладонну в мешочке. У неё было отдельное место, плотно запечатанная банка на верхней полке, куда я почти не заглядывала. Она не должна была оказаться здесь. И тем более — не должна была лежать в мешочке с подписью «шалфей».
На несколько секунд я просто сидела, не шевелясь, чувствуя, как меня накрывает новая волна паники. Если бы я торопилась, если бы добавила траву не глядя, полагаясь только на надпись… Вряд ли бы я умерла, но последствия могли быть крайне неприятными. И для меня, и для ребёнка.
Я встала, чуть отодвинув стул, и аккуратно переложила траву на фарфоровую тарелку, чтобы рассмотреть её при свете лампы. Ошибки быть не могло. Это был не шалфей.
Я снова оглядела полки. Словно в первый раз. И поняла, что была права, здесь совершенно точно кто-то был. Ошибки быть просто не могло.
Глава 14. Два ключа и слишком много подозрений
Фарим Веллор
Я не сразу понял, что меня больше удивило — сам факт её появления в моём кабинете или выражение лица, с которым она вошла. Лицо Лидии вполне однозначно и без извинений сообщало мне о том, что она пришла сюда не просто поболтать. У нее было ко мне дело и более того, дело было серьезное. Я немного занервничал, но тут же приказал себе успокоиться, мои нервы явно не помогут делу, скорее наоборот.
Лидия стояла в дверях, держа руки скрещёнными на груди, и, хотя её взгляд был сосредоточен, в нём сквозило не раздражение и не холод, а почти профессиональное беспокойство.Она даже не поздоровалась — только кивнула и, не дожидаясь приглашения, вошла.
Я поднялся из-за стола ей навстречу, в голове мелькнула какая-то совсем сумбурная надежда на то, что она пришла для того, чтобы согласиться на мое предложение и сейчас позовет меня на свидание, но я ее тут же отбросил. Нет, с такими лицами на свидания не приглашают.
— Лидия, — сказал я, удерживая в голосе ровный тон. — Это… неожиданно. Проходи, чем я могу тебе помочь?