— Что ты несешь? — резкая пощёчина опаляет лицо. — Десятилетка, а уже хорошего человека оговариваешь?! Ты посмотри! Иди к себе в комнату, неблагодарная!
Заливаясь слезами, я исполнила приказ матери…
Тихо заканчиваю, Глеб и Федя ошарашенно смотрят на меня.
— Малыш, — Фёдор сжимает мою ладонь, — прости, но это пиздец какой-то!
— А что дальше? — напряженно спрашивает Глеб. — Тебе тогда десять было. А сейчас девятнадцать… ты девять лет терпела это?
— До поступления в университет. Я боролась с ним, как могла. Дожидалась, пока он заснёт. Нашла себе подружек, у них порой ночевала. Но только тех, которых одобряла мама. Иногда он всё же приходил.
— Пиздец… — выдыхает Глеб.
— Но я дала себе слово, что он не зайдёт дальше прикосновений. Если бы отчим попытался меня… меня…
Смахиваю слёзы с ресниц. Подбородок дрожит. Мне неприятно вспоминать эти мерзости.
— Простите, я… грязная… позволяла ему себя трогать везде, — всхлипываю, — было так страшно! Всё тело как парализованное.
— Ничего подобного, девочка, — Глеб обнимает меня, прижимает к себе, — ты нам адресок и контакты отчима своего дай после поездки, хорошо?
— Зачем? — испуганно таращусь на него.
— Пизды педофилу вломим, — рычит Федя, — и не только. Сядет на всю свою паскудную жизнь.
— Не надо…
— И мать твоя… — рычит Глеб, — почему она закрывала глаза?
— Мы жили небогато, но всё благодаря Илье Борисовичу. Без него пропали бы. Мама медсестрой работала в местной больнице, получала очень мало. Этого едва хватало на квартиру. Она говорила, что папа ушёл из-за меня, и я виновата в нашей нищете.
— Малышка… как же так, — Федя зарывается носом в мои волосы, — пиздец ублюдку! Я ему хуй оторву и скормлю… кусок дерьма!
Они так злятся! Но не на меня…, а на отчима. То есть…
— Я должна была остановить его… — обнимаю себя руками, — но не сделала этого…
— Ты была маленькой крошкой. Боже, да как можно на десятилетнего ребенка… пиздец… — беснуется Глеб, — ты наверняка была таким ангелом, Настенька.
— Я не понимаю, — Федя закрывает лицо руками, — так просто нельзя. Такие не должны жить. Убью нахуй!
— В общем, малыш… он больше не будет даже одним воздухом с тобой дышать, — рычит Глеб, — так что… спасибо, что поделилась. Теперь мы знаем, что точно не вернем тебя в эту семью.
Оба целуют меня в обе щёки. А мне становится легче. Рядом с Глебом и Федей мне легко, спокойно. Они не обидят меня. И не будут делать то, что я не хочу.
— И мать твоя… у нас с ней будет долгий разговор, — ледяным тоном чеканит Фёдор, — я женщин не бью. Но никогда больше она не назовёт тебя дочерью. Она потеряла это право, когда начала оправдывать насильника.
— Это целиком их вина. Так что, Насть, — Глеб встаёт, убирает тарелки со стола, — не думай, что ты грязная или что-то такое. Ты ни в чем не виновата, слышишь?
— Но…
— Настюш, — Федя присаживается рядом со мной на колени, заглядывает в глаза, — ты не виновата. Поняла меня? Пойми это, малыш. Ты самое светлое и нежное создание.
— Мы будем заботиться о тебе… — вторит ему друг.
— А как же Лиля? — тихо спрашиваю.
Глеб напрягается. Я решаюсь рассказать.
— Она вместе с твоим водителем затолкала меня в багажник…, а сначала напоила странным чаем со снотворным, — тихо говорю, — твоя дочь точно не примет наши отношения.
— Ну, водителя я уволю сразу по приезду. Пусть несколько дней поликуют, — зловеще рычит Глеб, — а вот Лиля уже перешла все границы дозволенного. Отправлю в закрытый интернат куда-нибудь в Европу, денег не дам. Пусть там порезвится.
— Это жестоко, — хмыкаю.
Мужчина домывает посуду, затем подходит к нам. Присаживается рядом с Федей.
— Ничего. Меня заебало то, что она винит меня в нашем разводе с ее матерью, — фыркает Глеб, — сколько можно? Я терпел, но теперь…
Он нежно смотрит на меня, очерчивает красивыми пальцами мой подбородок. И целует. Ласково, успокаивающе.
— Теперь я не позволю этой избалованной девчонке разрушить моё счастье.
Глава 20
Федя
После откровения малышки Насти меня ещё долго колбасит. Я не могу поверить, что взрослый мужик возбуждается от десятилетней девочки. Она же ребенок…
Это пиздец какой-то…
Когда я служил в горячих точках на востоке, видел целые поселения, у которых в норме выдавать замуж десяти- и двенадцатилетних девочек. С тех пор у меня триггер на эту тему…
Этот ублюдок никогда не коснется нашей малышки. Я, сука, его кастрирую своими руками и потом отправлю на всю жизнь за решетку.
— Федя? — огромные голубые глазищи тут же вырывают меня из плена пагубных мыслей. — Ты в порядке?
— Да, детка. В полном, — встаю, выпрямляюсь, — отдохнуть хочешь?
— А вы со мной полежите? — Настюшка кокетливо стреляет глазками.
— Я тебя трахну… — рычу, — если мы окажемся на кровати.
— А у меня, — она накрывает животик ладошками, — уже не болит ничего. Я хочу вас… пожалуйста…
Глеб подхватывает Настю под попку. Она цепляется за него, как обезьянка. Обнимает. На меня поглядывает.
— Пойду проверю ворота, — хмыкаю, затем топаю к пляжу.
Снаружи слышу плеск воды. Выхожу. Софья снова голышом плавает в озере. Достаю сигарету.
Она красивая, породистая тёлка. На ней ездить и ездить. Успешная, построившая головокружительную карьеру. Мужа Софа выгнала, теперь меняет любовников, как перчатки.
Еще год назад я думал с ней замутить что-то серьезное. У обоих дети, мы взрослые и состоявшиеся. Но появление Настюши разделило мою жизнь на до и после.
И теперь упругие женские изгибы меня совершенно не заводят. А вот сладкие крошки Насти, которые постоянно стоят и манят — это пиздец…
Я как кот, постоянно голодный.
— О чем задумался? — Софья подплывает к нашему берегу.
Выпрямляется, показывает стоячую «тройку». А я лишь курю. Нужно всё раз и навсегда решить.
— У вас, смотрю, игрушка новая? — улыбается она, выгибая спину, откидывая длинные тёмные волосы.
Молчу. Думаю, как бы поделикатнее сообщить о разрыве нашей секс-дружбы.
— Настя не игрушка, — рычу, — но она со мной, да.
— А я думала, с Глебушкой, — ухмыляется, облизывает губы, — а мы с тобой развлечемся.
— Увы, Софа. Я занят, — коротко отрезаю, — пришел тебе это сказать. И заодно ворота запереть, которые мой ангелочек оставил открытыми.
— Ты стареешь, что ли? Девчонка совсем молоденькая. Решил омолодиться в свои тридцать… сколько тебе там?
— Я решил остепениться, — ухмыляюсь, — и завести детей.
— Ты же не хотел.
— Не хотел. А с ней захотел. Настюшка родит мне много малышей, — расплываюсь в довольной ухмылке, — так что, Соф, удачи тебе в жизни. Но нам с тобой лучше не видеться и не