Это был не просто новый уровень. Это была новая, непостижимо более страшная реальность. Система была не просто игрой. У неё были… авторы. Или наблюдатели. Или тюремщики. И один из них теперь знает о моём существовании.
Я глубоко, с трудом вдохнул. Потом ещё раз. Нужно было собраться. Спрятать этот ужас. Глубоко.
Когда Мишка через некоторое время проснулся и спросил, как я, я посмотрел на него своими, наверное, всё ещё слишком широко раскрытыми глазами и просто сказал:
— Кошмар… жуткий. Ничего. Просто кошмар.
Я видел, как он нахмурился, почуяв неладное. Но не стал давить. И я был благодарен ему за это. Потому что как я могу объяснить, что нас заметило нечто, по сравнению с чем Касьян, Равиль и все Чужие — просто букашки? И что за это «внимание» мне подарили семя того, что может превратить меня в монстра, пьющего кровь своих же?
Я сидел, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовал, как внутри, рядом с холодным узлом Ци, теперь лежит ещё одно, тёмное и спящее, семя. И смотрел в тусклый свет, пробивавшийся через дыры в крыше. Рассвет нового дня. Дня, в котором я знал слишком много. И от этого знания было не легче, а в тысячу раз страшнее.
Первые два дня были самыми тяжёлыми. Я отходил не только от ран, но и от того… видения. От той леденящей пустоты в глазах и того чудовищного «подарка» в статусе. Я почти не разговаривал, просто лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри меня, рядом с узлом Ци, тихо пульсирует что-то новое, чёрное и спящее. «Вампир». Слово отдавалось эхом в черепной коробке, вызывая приступы тошноты.
Мишка меня не трогал. Он делал всё сам: перевязывал мне раны, когда я молча позволял, готовил какую-то бурду из консервов на крошечной походной горелке, найденной в одном из ящиков, расставлял «сигналы» из пустых банок у дверей и под разбитыми окнами. Он стал моими руками и ногами, пока моя голова была там, в пустоте с троном.
На третий день я заставил себя встать. Тело болело, но было цело. Ци потихоньку возвращалась в узел, медленно, как вода в пересохший колодец. Я посмотрел на Мишку, который чистил картошку, найденную бог знает где. Он был худой, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, но в его движениях была упрямая, звериная собранность.
— Спасибо, — хрипло сказал я.
Он лишь кивнул, не отрываясь от дела.
— Жрать будем. Картоха с тушёнкой. Царский пир.
С этого началось наше «освоение». Не героическое выживание, а тихая, будничная возня двух раненых крыс в огромной, ржавой клетке промзоны.
Мы обшарили ближайшие цеха и склады. Не для подвигов, а для бытовухи. Нашли пару непротекающих бочек, поставили их под струи с крыши — теперь у нас был запас дождевой воды. Нашли ящик с рабочими перчатками и спецовками — сменили свои лохмотья на что-то более целое и тёплое. Мишка откопал даже пару разбитых, но рабочих фонариков на динамо-машинке — крутишь ручку, есть свет на полчаса. Роскошь.
Еду добывали не в героических рейдах, а в тихих, стремительных вылазках. Раз в два-три дня, всегда на рассвете или в глубоких сумерках. Ползком, от укрытия к укрытию, к ближайшему полуразрушенному продуктовому складу на окраине промзоны. Там уже всё было разграблено до нас, но мы находили то, что другие посчитали хламом: банки с тушёнкой со вмятинами, пакеты с гречкой, пролежавшей бог знает сколько, пачки соли, сахара. Один раз нашли целый ящик энергетических батончиков — срок годности вышел, но есть можно. Тащили в рюкзаках не горы добычи, а жалкие крохи, которых хватало, чтобы не умереть с голоду.
Главным нашим оружием была не сила, а скрытность. Я, преодолевая внутреннее сопротивление, снова начал использовать «Информатор». Но не для глубокого сканирования, а как простой детектор аур на предельно низкой мощности — лишь бы знать, есть ли что-то живое в радиусе полусотни метров. Мишка «щупал» пространство своей мрачной чувствительностью к смерти. Мы выработали свою систему жестов: сжатый кулак — стоп, открытая ладонь — чисто, движение пальцем — туда.
Раньше с мыслью, что я убил человека, я бы не справился. Сейчас… сейчас было не до рефлексии. Был примитивный, животный инстинкт: есть угроза — избегай. Не можешь избежать — уничтожай. И всё. Мысли о том парне у чёрного хода и о Равиле я запихивал в самый дальний угол сознания и придавливал сверху тяжёлым камнем под названием «надо выжить сегодня».
Постепенно страх перед сном стал отступать, растворяясь в ежедневной, изматывающей рутине. Не отпустил до конца — нет. Он просто стал тише, превратился в фоновый гул, в лёгкую дрожь в пальцах, когда в темноте что-то неожиданно скрипело.
Мы начали потихоньку тренироваться. Не эпические битвы с тенями, а осторожные, почти медитативные упражнения. Я садился в угол и пытался просто чувствовать Ци. Не направлять её, не сжигать. Просто ощущать её течение, её плотность, её странную, тёплую-холодную природу. Иногда пробовал активировать «Рывок» на микроуровне — не для движения, а чтобы ощутить, как перестраиваются каналы. После этого всегда болела голова, но я стал понимать навык чуть лучше. Он был не просто кнопкой «быстро». Он был сложным инструментом, и им можно было резать не только пространство, но и самого себя, если переборщить.
Мишка тренировал своё «Копьё». Он не швырял его в стены — энергоёмко и шумно. Он учился формировать его быстро, в ладони, меняя плотность и остроту. Иногда он просто сидел с закрытыми глазами, и чёрный туман клубился вокруг его пальцев, принимая на миг форму когтя, шипа, лезвия. Он тоже учился чувствовать. Его мана смерти была неконтролируемой стихией, и ему приходилось с ней договариваться.
Мы почти не говорили о том, что внутри. О моей Ци, о его мане. Это было слишком личное, слишком сырое. Мы обсуждали практику: «Если я сделаю Рывок вправо, успеешь ты зарядить Копьё?», «Чувствуешь, если я слишком долго держу сканирование, у меня начинает ныть здесь?».
И всё это время я избегал заходить в статус. Я помнил. Помнил, что за второй и третий уровень должны были быть очки параметров. Что нужно развиваться, вкладывать их куда-то, становиться сильнее. Рациональная часть мозга кричала, что это необходимость. Что каждый день промедления снижает наши шансы.
Но стоило мне только подумать о том, чтобы вызвать это окно, как накатывал ледяной вал страха. Я боялся увидеть там снова ту запись. «Говоривший с ████████». Боялся, что