— Главное — не стать такими же, — тихо сказал я, и мы оба поняли, о ком речь.
— Значит, нам самим нельзя в себе эту хернь выращивать, — заключил Мишка. — Ни тебе впадать в гордыню «высшей энергии», ни мне — в манию величия «повелителя смерти». Просто… два чувака с костылями, которые пытаются других от дерьма прикрыть.
— Костыли у нас, правда, острые, — хмыкнул я.
— Тем более ответственность, — парировал он. — Сила обязывает, бла-бла-бла. Хотя, бл*, странно это от меня звучит.
Рассвет начал всерьез сереть за выбитыми окнами. Пора было двигаться. Но прежде чем встать, Мишка задал последний, по-настоящему важный вопрос.
— А как с путями? С этими «Богами»? Решил, куда клонить будешь?
Я вздохнул. Нет, не решил. И, кажется, не хотел решать в лоб.
— Пока — никуда. Буду просто растить Ци. Чувствовать её. Учиться контролю. А там… посмотрим, куда она сама поведет. Может, и правда что-то среднее выйдет. Не чистый «Бог Крови», а… «Бог Выживания».
— Мне нравится, — кивнул Мишка. — У меня тоже. Не просто «Вечная Смерть». А… «Смерть, которая защищает жизнь». Звучит пафосно, зато смысл есть.
Мы встали, отряхнулись. Последний раз оглядели стены этого склада — нашего первого убежища, нашей тюрьмы, нашей стартовой площадки. Никакой ностальгии. Было легкое, почти невесомое чувство завершенности.
— Ну что, поехали? — Мишка хлопнул меня по плечу, его рука была уже не такой ледяной. Или мне просто показалось.
— Поехали, — согласился я.
Мы вышли в серый, холодный рассвет, к нашему серому пикапу, набитому под завязку нашим прошлым и призраками нашего будущего. Двигатель заурчал глухо, но уверенно.
Я сел за руль. Мишка — на пассажирское, положив ноги на приборную панель. Мы посмотрели друг на друга, и в его черных глазах я увидел отражение своего, наверное, такого же взгляда: усталого, много повидавшего, но все еще упрямого. И живого.
— На юг? — переспросил он.
— На юг, — подтвердил я и включил первую передачу.
Пикап тронулся с места, медленно, тяжело разворачиваясь среди развалин. Мы оставляли позади промзону, Касьяна, страхи, кошмары и первую, самую жестокую часть нашего пути. Впереди была дорога. Длинная, неизвестная, опасная. Но наша.
И это было главное.
Трогаться пришлось медленно, как по минному полю. Наш груженый пикап был уже не той юркой тенью, что вчера. Он осел, пружины стонали на каждой кочке, а полный бак и десять канистр в кузове делали его похожим на маленький, неповоротливый танк.
Промзону мы знали как свои пять пальцев — вернее, как пять пальцев, постоянно дрожащих от страха. Каждый перекрёсток, каждую дыру в заборе, каждую потенциальную засаду. Я вёл машину, а моё сознание было разделено: одна часть следила за дорогой, объезжая ямы и торчащие из асфальта арматурины, другая — непрерывно, на минимальной мощности, сканировала округу «Всеведущим». Теперь это был даже не радар, а скорее смутное, интуитивное ощущение угрозы. Я не видел ярких точек, а чувствовал шевеление, агрессию, голод в радиусе двухсот-трёхсот метров.
Первые километры дались относительно легко. Ранний рассвет, холод — Чужие, похоже, не любили это время суток. Мы видели лишь несколько одиноких, замерзших фигур, копошившихся в грудах мусора. Они не обращали на нас внимания, поглощенные своим вечным, непонятным поиском.
Потом начались окраины. Здесь было хуже. Дороги превратились в кладбище металла. Не просто брошенные машины — настоящие баррикады из смятых, сгоревших, перевернутых корпусов. Видимо, здесь в первые дни пытались эвакуироваться, и получилась пробка на века. Объезжать приходилось по дворам, через разбитые заборы, по газонам, усеянным осколками и костями. Пикап скрипел, но держался молодцом. Мишка безмолвно указывал пальцем направление, когда я упирался в тупик — его пространственная память, отточенная неделями вылазок, работала без сбоев.
Иногда путь преграждали не завалы, а они. Небольшие стайки по три-пять штук. Обычные, уровня 2–3, но голодные и агрессивные. Останавливаться и выходить было нельзя — можно было завязнуть. Мишка брал на себя роль турели. Он опускал стекло, высовывался по пояс, и его рука, обёрнутая синеватым туманом, выбрасывала в сторону приближающихся тварей короткие, ядовито-чёрные вспышки «Копья».
Он не пытался убить с одного удара. Он бил по ногам, по точкам опоры. Чужой падал, остальные на мгновение терялись, и мы проезжали мимо, пока они пытались подняться. Иногда один, особо настырный, цеплялся за борт. Тогда Мишка просто клал ему на голову ладонь, и из его пальцев вырывались чёрные нити, впивавшиеся в хитин. Через секунду тварь обмякала и отваливалась, уже мёртвая, а её аура, тусклая и грязная, втягивалась обратно в Мишку. Он с каждым таким «перекусом» становился чуть бледнее, но в его глазах горел холодный, деловой азарт. Конвейер.
Мы молчали. Слова были лишними. Он стрелял, я вёл. Я чувствовал скопление посильнее — сворачивал, даже если это означало петлять лишний километр. Однажды на «радаре» вспыхнула яркая, спокойная точка — что-то уровня 5, сидевшее, похоже, в полуразрушенном доме. Мы замерли, заглушили двигатель, переждали минут десять, пока оно не ушло вглубь квартала. Рисковать с нашим грузом было нельзя.
Через пару часов такого ползучего движения мы выехали на более-менее свободную улицу, ведущую к выезду из города. И вот тут картина резко поменялась.
Слева, за низким бетонным забором, виднелось здание полицейского участка. Вернее, то, что от него осталось. Это место явно стало эпицентром бойни в первые часы или дни Катаклизма. Стены были иссечены не царапинами когтей, а пулями. Крупнокалиберными, судя по выбоинам в кирпиче. Окна выбиты, крыша частично обрушена. Перед входом и на прилегающей площадке лежали десятки тел. И не только Чужих. Много людей в форме и в гражданском. Они не разложились до костей — холод, видимо, сохранил их в жуткой, мумифицированной позе последнего боя. Одни сжимали стволы, другие — зубами вцепились в конечности тварей. Это была не хаотичная резня. Это была оборона. Отчаянная, яростная, и, судя по количеству трупов Чужих, местами даже успешная. Но в конечном итоге — проигранная.
Мы замедлились, проезжая мимо. Даже Мишка перестал смотреть по сторонам, уставившись на это поле боя. Воздух здесь, спустя месяцы, всё ещё пахнет порохом, кровью и чем-то кислым — возможно, остатками химического оружия, которое они, может быть, применили в конце.
— Бл*дь… — тихо выдохнул Мишка. — Они… они сражались. По-настоящему. С оружием, с тактикой.
— И проиграли, — так же тихо сказал я. — Потому что их враг был не просто сильнее. Он был… другим. Неуязвимым для пуль в достаточном количестве. Или их просто было слишком много.
Это