Они поднялись в каминный зал. Элджи поставил чайник на огонь и с довольным видом принялся рассказывать, больше обращаясь к своему сыну. Невиллу они решили дать время, стараясь не отвлекать.
— Представьте, в субботу заходит ко мне в аптеку миссис Спиннет, — начал Элджи, наливая чай в чашки. — Та, что раньше закупалась у Малпеппера. А теперь говорит: «Мистер Лонгботтом, ваши отвары от простуды — просто чудо! А у Малпеппера в последней партии зелье от кашля скисло, как молоко на жаре. Половина клиентов вернула товар!» Ха, представляете? Я, конечно, подарил ей правильное, за счёт заведения, и она ушла довольная. А сегодня уже трое таких пришли! Малпеппер, видно, решил сэкономить на корне Асфоделя, ха! Его аптека скоро разорится, помяните моё слово.
Мэтт рассмеялся, подхватывая разговор, но Невилл слушал вполуха. Он сидел, потягивая чай, и прислушивался к себе. Что-то внутри него поменялось.
После чашки чая Невилл уже окончательно пришёл в себя. Голова больше не гудела, а в груди разливалось странное, подозрительно-ясное спокойствие. Невидимая пелена, которая столько лет висела перед глазами, — исчезла. Он сидел, обхватив чашку обеими ладонями, и вдруг понял, что слушает разговор Мэтта и Элджи так, словно впервые за много лет действительно их слышит. Он не просто улавливал смысл, а видел подтекст, интонации, лёгкую усталость в голосе Элджи, когда тот пытался казаться бодрее, чем было на самом деле, и тёплую снисходительность Мэтта, который подыгрывал отцу, хотя мысли его были совсем в другом месте. И вся эта информация, эти недоступные для предыдущего Невилла детали ложились в голове с удивительной лёгкостью.
А потом начала возвращаться память — словно поднимался тяжёлый занавес.
Он вдруг вспомнил, как в четыре года сидел на ковре в гостиной и пытался сложить башню из деревянных кубиков с выжженными на них рунами. Вспомнил запах духов тёти Энид — лаванда с чем-то сладким. Вспомнил, как Мэтт пустил слезу, когда Невилл, в первые годы жизни, по ошибке назвал его папой. Вспомнил рецепт зелья, отнимающего память. Вспомнил, как бабушка Августа читала ему перед сном «Сказания о древних волшебниках» и «Сказки барда Бидля» низким, чуть хрипловатым голосом, от которого становилось тепло и уютно на душе. Детали, которые, казалось, давно стёрлись, проступали всё чётче, будто кто-то аккуратно стирал с них пыль.
Невилл медленно поставил чашку на стол.
— Оно… сработало.
Мэтт и Элджи разом замолчали и повернулись к нему.
— Ко мне возвращается моя память, начинаю вспоминать даже то, что, как мне казалось, забыл навсегда, — продолжил Невилл. — И голова… она ясная. Как будто раньше я смотрел на мир через мутное стекло, а теперь его сняли.
Элджи и Мэтт переглянулись. На лице Элджи расплылась широкая, почти детская улыбка облегчения.
— Мерлин! Неужели получилось? — он вскочил и хлопнул ладонью по столу так, что зазвенели чашки. — Я знал, я верил! Ваш Элджи ещё на что-то способен!
Мэтт, в отличие от отца, не спешил с восторгами. Он внимательно, почти изучающе, посмотрел на Невилла. В его взгляде читалось облегчение, смешанное с осторожностью, будто искал подвох.
Не в силах больше сдерживаться, Элджи шагнул к Невиллу, широко раскинул руки и обхватил его крепко, прижав к себе. Невилл уткнулся носом в шерстяной жилет дяди. Элджи больше ничего не говорил — только шумно дышал ему в макушку и похлопывал по спине ладонью.
— Полегче, пап, не затискай его до смерти, — спокойно произнёс Мэтт, но на его лице стала проявляться непривычно тёплая улыбка.
Но радость была недолгой.
Внезапно Невилл почувствовал, как в затылке что-то тяжело ёкнуло. Знакомая, ненавистная пелена начала медленно, но неумолимо наползать на сознание. Фокус поплыл. Ясные мысли стали путаться, как нитки в испорченном гобелене. Всего через несколько минут эффект «остроты» исчез, оставив после себя лишь глухое, ватное оцепенение. Действие зелья откатилось полностью.
— О нет-нет-нет-нет! — Невилл схватился за голову, впиваясь пальцами в волосы. — Нет! Пожалуйста, только не это!
Мэтт вскочил и подбежал к нему.
— Невилл! Что случилось?
— Оно… ушло… — Невилл задыхался. — Всё вновь стало как было. Я… я опять…
Слёзы хлынули так внезапно, что он даже не успел их сдержать. Горячие, бессильные, они текли по щекам, капали на рубашку. Он всхлипывал, не в силах остановиться.
Элджи подошёл ближе, потянулся к нему, но Невилл отшатнулся.
— Не надо… пожалуйста… — шептал он. — Не трогайте…
Мэтт опустился на корточки перед ним, пытаясь заглянуть в глаза.
— Слушай меня. Это не конец. Мы попробуем ещё раз. Мы найдём другой способ. Может, это временно.
Но слова тонули в рыданиях. Никакие утешения сейчас не могли пробиться сквозь боль. Горькое осознание провала прошило его насквозь. Всё было зря. Всё.
Вдруг он резко развернулся. Не осознавая, что делает, ведомый лишь импульсом невыносимой душевной боли, он выбежал из комнаты и бросился вверх по лестнице на третий этаж.
Он вылетел в коридор, который разделял левое и правое крыло дома. В конце коридора — высокое окно, тянувшееся от низкого подоконника почти до потолка.
То самое окно.
Тяжело дыша, Невилл подбежал к нему и настежь распахнул обе створки. В лицо ударил прохладный вечерний ветер. Он забрался на широкий подоконник. Слёзы всё ещё текли ручьём. Сердце колотилось так сильно, что казалось — сейчас вырвется из груди.
Всё было зря.
Приключение в Запретном лесу. Осквернение священного животного. Крохотная, отчаянная надежда, которую он лелеял с самого Рождества. Всё впустую.
Гермиона была права. Это была идиотская затея. Надо было послушать её. Надо было просто жить с тем, что есть. А теперь… теперь даже эта последняя иллюзия разбилась.
Он смотрел вниз. Каменные плиты двора казались такими близкими. Как же легко всё прекратить. Как же просто перестать бороться. Перестать быть вечной проблемой. Перестать разочаровывать всех вокруг, быть посмешищем. Просто один шаг — и тишина. Никаких больше «я старался», никаких больше «почти получилось», никаких больше «завтра будет лучше».
Конечно, всерьёз он не собирался прыгать. Где-то в глубине души он знал, что не сможет. Но боль была такой невыносимой, что тело само хотело избавиться от неё любым способом.
Он стоял на подоконнике, дрожа всем телом, слёзы застилали глаза, а ветер трепал волосы.
И вдруг позади раздался громкий, полный ужаса вопль дяди Элджи:
— НЕВИЛЛ! СТОЙ! НЕ НАДО!!!
Невилл вздрогнул.
Резко дёрнулся, пытаясь удержать равновесие.
Рука соскользнула с наличника.
Мир качнулся.
Он почувствовал, как тело теряет опору.
А потом — короткий, оборванный крик и