Во Фреденсборге был красивый парк, открытый для публики в определенные дни недели. Поскольку он был очень обширным, посетители постоянно терялись в лабиринте тропинок.
Однажды днем мой отец, русский император и принц Уэльский гуляли там, когда к ним обратился человек, который попросил показать ему выход. Они сопровождали его до ворот, по дороге обсуждая погоду, урожай и политику.
Когда, наконец, они расстались у ворот, незнакомец поблагодарил их, добавив:
— Мне очень понравилось гулять с вами, господа, и я надеюсь, что мы еще встретимся; могу я спросить ваши имена?
— Конечно, — ответил мой отец, — я король Греции, это принц Уэльский, а это император России.
Несчастный господин, должно быть, подумал, что попал в сумасшедший дом вместо замка Фреденсборг, потому что на его улыбающемся лице появилось выражение ужаса:
— Тогда я — Иисус Христос, — сказал он и убежал, преследуемый смехом.
У моего деда тоже был забавный опыт во Фреденсборге. У дверей замка дежурил молодой часовой, призывник из деревни. Ему было приказано никого не впускать, и он воспринял приказ слишком буквально. Итак, когда король вернулся с прогулки по саду, его категорически отказались впустить.
— Но я живу здесь, — объяснял он. — Я король.
— Кто угодно может так сказать, — скептически ответил часовой, — но все же тебе лучше уйти отсюда, прежде чем я тебя прогоню!
К счастью, в это время подоспел адъютант, и король вернулся домой.
Осень снова застала нас в Греции, где меня передали моему швейцарскому наставнику Роберту Штукеру [46], доктору философии, который обучал меня долгие годы и наконец стал моим конюшим. Университетские профессора обучали меня греческому языку, древнему и современному (я мог отчеканить большую часть «Одиссеи», как попугай), истории, географии, литературе и математике. Я бывал в университетской химической лаборатории, что меня очень позабавило.
Моя классная комната больше подходила для класса из пятидесяти человек, чем для одного маленького мальчика и репетитора. Она была огромна, как и все комнаты дворца. Голые белые стены с развешанными на них картами, керамическая печь и два стола, один для моего учителя, а другой для меня. Была там и доска, а также ужасная мебель, относившаяся ко временам короля Оттона. Каждое утро в шесть утра меня вытаскивали из постели в ненавистную холодную ванну; обычных ванн в те времена не существовало. Осмелюсь предположить, что это была отличная дисциплина, но до сих пор я благодарен за то, что могу вставать, когда мне захочется, и наслаждаться настоящей теплой ванной! После раннего завтрака у меня начинались уроки с 7 до 9:30, когда я спускался на обычный завтрак с отцом и другими членами семьи. Завтрак подавался в покоях мамы. В 10 уроки начинались снова и продолжались до 12, когда я сбегал вниз в гимнастический зал, который находился в саду. Там вместе с нынешним королем, который был младше меня менее, чем на два года, мы начали заниматься физическими упражнениями и гимнастикой (включая фехтование) под руководством немецкого инструктора. Затем мы спешили домой к семейному обеду.
В 2 часа уроки начинались снова и продолжались до 4, после чего мы выходили на прогулку и снова возвращались за этот проклятый стол для подготовки к учебным пыткам на следующий день! В 7:30 мы желали спокойной ночи родителям и отправлялись спать… Только для того, чтобы на следующий день начать все сначала.
Так продолжалось примерно до четырнадцати лет, когда я начал ужинать вместе с взрослыми и отправлялся спать ровно в 10; и какой же шум поднимался наверху, если я опаздывал на несколько минут!
В то время я начал посещать военное училище два раза в неделю для тренировок, как это делали ранее все мои братья. Нам всем это нравилось, поскольку означало общение с другими мальчиками нашего возраста. Мой брат Андрей [47] подружился там с другим мальчиком своего возраста, которого звали Пангалос. Дружба последнего, вероятно, не была очень искренней, так как годы спустя, когда он стал диктатором Греции, он проявил немалое стремление расстрелять своего бывшего друга и товарища! [48]
Когда я достиг совершеннолетия, я вступил в Первый пехотный полк. Не потому, что у меня были какие-то особые склонности или симпатии к армии, а просто потому, что в семье была традиция: каждый мальчик должен был служить в армии либо на флоте. Так что я начал военную карьеру и постепенно прошел чины капрала, сержанта и фельдфебеля, пока не стал лейтенантом. Моим любимым хобби была игра на фортепиано, которой я обучался наравне с другими уроками; я мог бы неплохо преуспеть в этом, если бы у меня было больше свободного времени.
Мои сестры получали образование у гувернанток и университетских профессоров со специальными учителями по музыке и живописи. Их обучение было таким же строгим, как и наше, потому что школьную дисциплину контролировал отец, которого никто из нас не посмел бы ослушаться. Тем не менее, мы все очень любили его, как и все, кто знал его. У него было такое истинное и глубокое понимание всех нас, такое острое чувство юмора; никто не мог быть лучшим товарищем.
Его зоркие глаза, казалось, никогда ничего не упускали. Для нас было бесполезно пытаться ускользнуть от утомительных придворных обязанностей, надеясь тихонько покурить в коридоре, потому что его орлиный глаз улавливал любое едва заметное движение позади него, и он звал нас, едва мы приближались к выходу. Его глаза торжествовали, когда мы снова робко крались назад, хотя он мог казаться полностью поглощенным серьезным разговором с каким-нибудь пожилым государственным деятелем.
Афины в целом были, пожалуй, одним из самых демократичных городов Европы. Никаких титулов и социальных различий практически не было. За исключением, конечно, тех случаев, когда человек занимал пост премьер-министра, архиепископа или какого-нибудь генерала