На одном из таких пикников императрица Мария посетила интересующий ее монастырь, и мы с сестрой Минни сопровождали ее. Все монахини вышли встретить ее, и после торжественного пения Те Deum в покоях Матери-Настоятельницы подали чай. Князь Юсупов-старший [77], стоявший лагерем поблизости со своим кавалергардским полком, был среди приглашенных и предложил императрице, поскольку она была шефом полка, чтобы немного позже она поприветствовала кавалергардов.
Ворота монастыря выходили на широкую аллею перекинутым через овраг широким пешеходным мостом. Императрица заняла свое место на этом мосту, а все монахини со священниками и прислужниками, несущими крест и святые иконы, сгруппировались позади нее.
Моя сестра Минни и я подошли к мосту на противоположной стороне дороги, держа наготове наши камеры, и к нам присоединился придворный фотограф.
Вскоре мы услышали звуки военной музыки, и показались кавалергарды во главе с князем Юсуповым. Они являли великолепную картину на своих великолепных черных конях, в сверкающих мундирах, когда медленно проезжали мимо императрицы. Мы как раз собирались сделать снимки, когда вдруг раздался зловещий треск, сопровождаемый хором пронзительных криков, и переполненный пешеходный мост напротив нас рухнул, а монахини и священники исчезли в канаве! Только императрице, стоявшей на самом краю, удалось избежать падения; все остальные лежали в безнадежном смятении, в то время как полк с военным бесстрастием проезжал мимо. К счастью, ров был сравнительно неглубоким, а земля — мягкой, так что никто не пострадал.
Летом двор переезжал на побережье Балтийского моря, где у всех великих князей были дворцы, а император останавливался в Петергофе, красивом поместье, простиравшемся на много миль вниз к морю и вмещавшем большой дворец, который использовался только для официальных приемов, ферму и ряд коттеджей, один из которых занимал император и его семья, а другой — вдовствующая императрица. Петергофский парк славился своими фонтанами. Многие из них были произведениями известных скульпторов, изображающими мифологические сцены, другие представляли собой просто гигантские столбы воды. Непосредственно рядом с дворцом была группа, окружавшая огромный бассейн, увенчанный фигурой Самсона, убивающего льва, из пасти которого извергалась струя воды, поднимавшаяся выше дворцовой крыши. Ниже был длинный канал, окаймленный чередующимися соснами и фонтанами. В сером свете летних вечеров эффект был фантастически прекрасен, а парк считался излюбленным местом свиданий высшего света, который заезжал сюда после обеда, чтобы побродить по прохладным лужайкам и послушать музыку Императорского оркестра.
В другие вечера на озерах устраивались торжественные представления императорского балета из Санкт-Петербурга, танцующего на плавучей сцене, а весь двор собирался там, чтобы посмотреть на них: дамы в изысканных платьях, кавалеры в живописных мундирах.
Кажется почти невероятным, вспоминая те дни, когда Россия была самой богатой страной в Европе, а Императорский двор превосходил прочие культурой и элегантностью, что никто из тех блестящих, беззаботных кавалеров и дам, которые представляли прежний режим, не осознавал надвигающейся трагедии, пока не стало слишком поздно. Если бы они сделали это, возникает вопрос, нельзя ли было бы это предотвратить. Эти фонтаны Петергофа играли, как когда-то играли фонтаны Версаля, радуя цвет нации, один двор аплодировал артистам Императорского балета, другой — Мольеру и Моцарту. Но провести параллель там было некому. Когда-нибудь мир узнает, что счастье и красота должны быть прерогативой многих, а не избранных, но пока этого не произойдет, цивилизация будет продолжать совершать одни и те же ошибки, расплачиваясь и получая одни и те же наказания.
* * *
Обычно я делил свое время на Балтийском побережье между пребыванием у императрицы Марии в Петергофе, у моей сестры Минни во дворце ее тестя Михайловка и у брата моей матери, Великого князя Дмитрия [78] в Стрельне. Лето проходило в веселье и удовольствиях… все прошло так быстро, потому что это были последние годы мира и безопасности, которые многие из нас хотели запомнить.
Когда разразилась революция, муж моей сестры, Великий князь Георгий [79] и его брат Николай [80], с Великими князьями Павлом [81] и Дмитрием, были в числе первых арестованы большевиками в Санкт-Петербурге, где они находились в заключении семь месяцев, живя в ужасных условиях и на голодном пайке.
Однажды утром в камеру вошли тюремщики и приказали им собирать вещи.
— Вам повезло, — сказали они. — Сегодня утром вы получите документы об освобождении.
Они собрали свои немногочисленные вещи, раздали большую их часть в качестве сувениров своим охранникам и радостно вышли на солнечный свет. У ворот тюрьмы их ждал грузовик, и, к их удивлению, им приказали сесть в него.
— Вас доставят в советскую комиссию для получения ваших бумаг. Это простая формальность.
Ничего не подозревая, они ехали по улицам, впервые за много месяцев строя планы. Но вместо свободы им дали смертный приговор, заставили копать себе могилы, выстроили у Петропавловской крепости и расстреляли! [82]
Далеко, в тихом Харрогейте в Йоркшире, где моя сестра открыла больницу, она тщетно ждала известий о своем муже. Она и две ее дочери были в Англии, когда началась война, и не смогли вернуться по суше через Германию. Хотя она и хотела предпринять морское путешествие, Великий князь Георгий и слышать не хотел, чтобы она добиралась к нему сквозь строй вражеских подводных лодок и выставленные вдоль побережья мины: «В Англии гораздо лучше, и война не будет длиться вечно», — писал он. Но в России разразилась революция, и через некоторое время его письма прекратились. Она ждала, все еще надеясь. Правду она узнала через много недель после его гибели.
* * *
Еще одним восхитительным местом для отдыха была большая вилла [83] великого князя Владимира [84] в Царском селе. Великая княгиня была одной из самых очаровательных и, безусловно, самых блестящих женщин в императорской семье, и у нее можно было встретить художников, музыкантов и всех интересных иностранцев, которые оказывались в России. У ее второго сына, Великого князя Бориса [85], был свой дом в английском стиле [86], и я, когда мог, тайком пробирался туда и играл в покер.
Борис любил живность, и у него был необычный питомец, огромная ручная свинья, известная как Огюст, которая была домашним любимцем. Огюсту недоставало только красоты, зато у него были все остальные достоинства: ум, личность и мягкость нрава. Он бегал рысью за своим хозяином, словно собака, выпрашивал лакомства со стола и проделывал целый репертуар трюков.
Одним из самых интересных впечатлений в России было посещение Тифлиса в 1901 году, когда мы с мамой были на праздновании столетия присоединения Кавказа. Мы пересекли Черное море на пароходе