В первую смуту революции внимание всех партий было приковано к Петербургу [98], где Временное правительство брало бразды правления в свои руки, и к фронту, где Керенский делал все возможное, чтобы привести в порядок колеблющиеся войска. Императрица-мать, укрывшаяся в Крыму на даче [99] дочери Ксении [100], оставалась незамеченной до конца апреля 1917 года, когда без предупреждения прибыл отряд солдат и арестовал ее и ее домочадцев.
Она была ошеломлена. Со свойственной ей способностью выбрасывать неприятные факты из головы она все это время отказывалась верить в существование революции и относилась ко всем слухам как к ложным. То, что солдаты осмелились вторгнуться в ее жизнь, разграбить ее вещи и конфисковать ее заветный молитвенник и иконы, было для нее чем-то невероятным. Когда они не обратили внимания на ее возмущенные протесты и засмеялись над ее гневом, она удалилась в свою комнату и залилась слезами беспомощности.
Пока у власти было Временное правительство, она еще могла сохранять иллюзию свободы, ибо ей разрешалось ездить с одной виллы на другую, принимать гостей и вести более или менее нормальную жизнь. Но в октябре Временное правительство пало, и вся страна оказалась в руках большевиков.
Императрица-мать, ее дочь великая княгиня Ксения, ее муж, их дети и другие члены императорской семьи были арестованы на вилле с высокими стенами, принадлежавшей великому князю Петру [101]. Там они находились под охраной день и ночь, и никто из внешнего мира к ним не допускался, за исключением воспитателя детей, который, как обычно, продолжал давать им уроки. Все деньги, которые у них были при себе, конфисковали во время ареста и им не разрешалось ничего брать, так что со временем они остались без средств на покупку даже самого необходимого.
Тогда воспитатель мужественно вызвался ехать в Петербург: рассказать датскому посланнику Скавениусу [102] о таком положении и получить от него деньги для императрицы. Для охранника он выдумал какую-то историю о посещении родственников, и, ничего не заподозрив, они позволили ему сесть на поезд до Петербурга.
По прибытии он отправился прямо в датское посольство, где после небольшого промедления г-н Скавениус раздобыл сумму в 120 000 рублей (около четырех тысяч фунтов стерлингов), которую он передал ему банкнотами. Засунув их в карманы, гувернер вернулся в дом, где остановился в Петербурге. Но большевики были очень заинтересованы в его передвижениях и шпионили за ним, не прошло и часа, как он пробыл в своей комнате, как к нему постучали и доложили, что явился комиссар и группа солдат, чтобы доставить его в штаб. Чтобы выиграть время, он ответил, что спит и спустится, как только оденется.
В оставшиеся несколько минут он вынул пачки банкнот и в отчаянии оглядел комнату в поисках тайника. Лучшее, что он смог найти, была клеенка перед умывальником, и, торопливо разорвав ее, он приклеил купюры на внутреннюю сторону, прежде чем спуститься вниз.
Как он и ожидал, его отправили под арест и после длительного допроса, в ходе которого не удалось ничего обнаружить, посадили в тюрьму. Однако, поскольку доказать что-либо было невозможно, его освободили, продержав несколько дней.
Он вернулся в дом, где его арестовали, и там, к своему ужасу, обнаружил, что его комната подверглась обыску. Клеенка была разорвана и лежала неряшливой кучей в одном углу. Он взял ее и машинально встряхнул, без малейшей надежды что-нибудь найти. К своему изумлению, он обнаружил, что пачки банкнот все еще целы и прочно приклеены к поверхности. Большевики внимательно осмотрели настил и даже взялись за доски в поисках, но не подумали о том, чтобы перевернуть клеенку!
Следующим вопросом было то, как доставить деньги в Крым, и после долгих раздумий он решился на план настолько смелый, что только его простота помогла осуществить его.
Он купил книгу, длинный трактат по философии, подходящий для более легких занятий репетитора, и, вырезав большую часть ее страниц, вклеил банкноты в остальные. Его и его попутчиков несколько раз обыскивали в поезде, но конвоиры лишь мельком взглянули на книгу, которую он вежливо протянул им для осмотра, и он смог возвратиться в Ялту и доставить деньги вдовствующей императрице без дальнейших приключений.
Шли месяцы, условия в Крыму ухудшались, а страдания императрицы Марии и ее домашних усугублялись. Командир красных матросов, поставленный охранять их, чтобы показать свою жестокость, лишал их сначала одной маленькой привилегии, потом другой; подвергал их всяческим унижениям. Их жалели даже подчиненные ему матросы.
Однажды один из них, юноша лет восемнадцати, пришел в комнату императрицы и упал на колени перед ее креслом.
— …Мой срок службы здесь окончился, и я должен вернуться в Петербург, — сказал он. — Я пришел просить вашего благословения, прежде чем уеду.
В течение следующих нескольких минут она журила его, точно так же, как пожурила бы одного из своих внуков, говоря ему, что ему должно быть стыдно за ту роль, которую он играет в революции.
— Что бы сказала тебе твоя мать? — строго спросила она. — Полагаю, ты забыл все, чему она тебя учила. Где твой крест?
Он признался, что крест в кармане, так как у него не хватило смелости носить его на шее.
— Тогда отдай его мне сейчас же, — сказала императрица. — И я снова надену его на тебя.
Он ушел от нее в слезах, пообещав загладить свою вину. Некоторое время спустя она получила от него письмо, в котором он рассказал, что он вернулся в дом своего отца.
Но большинство конвоя не было похоже на него, ибо Царство Террора было в самом разгаре, и отбросы человечества научились наживаться на искренних убеждениях других, они грабили направо и налево и тратили доходы от награбленного имущества на себя. Достать кокаин или морфий для раненых было почти невозможно, так как в каждую аптеку Ялты вламывались вооруженные матросы, которые приставляли револьвер к виску провизора и принуждали отдавать весь запас наркотиков. Алкоголь любого сорта был разграблен и выпит, и даже йод и другие дезинфицирующие средства, которые можно было перегонять, постигла та же участь.
Единственным оправданием этих ужасных зверств могло быть только то, что большинство преступников все время находились под воздействием наркотиков. Волна порока, захлестнувшая всю страну, была, пожалуй, самым страшным аспектом революции, ибо увлеченные ею мужчины