Главной фигурой в моей детской была англичанка миссис Лонг, и она определенно не питала ложных иллюзий относительно привилегий королевского происхождения. Она верила в старое доброе утверждение о безоговорочном повиновении старшим, и каждое нарушение правил каралось пощечиной.
Нас с пеленок учили делать все самостоятельно. Вскоре я овладел искусством одевания, но неизменно приходил в отчаяние из-за шнурков. Я нетерпеливо связывал их узлом в утренние часы, надеясь, что они пройдут проверку, но затем к вечеру начиналась борьба, чтобы их развязать. Призыв о помощи означал признание поражения, поэтому в конце концов я нашел простое решение — разрезать узлы. Это удавалось до тех пор, пока няня не осознала, что ни один нормальный ребенок не нуждается в новых шнурках для обуви каждый день, и мое преступление было раскрыто.
Меня ругали, но безрезультатно, и наконец обратились к маме. Она обсуждала ситуацию, пока я напряженно слушал, притаившись за дверью. «Не знаю, что мы можем сделать с ребенком… — сказала мама. — На самом деле покупать столько шнурков для обуви очень дорого, и мы не можем себе позволить продолжать это делать».
Я был очарован этим новым аспектом. Больше никаких шнурков для обуви! Но потом я подумал, что мои незашнурованные ботинки непременно привлекут внимание отца. Возможно, он даже откажется брать меня с собой на прогулку по саду! Пришло раскаяние. С того дня я победно боролся со шнурками.
Одно из моих самых ранних воспоминаний — смерть сестры Александры после рождения ее сына Дмитрия. За несколько лет до этого весь Санкт-Петербург еп féte [4] ее брак с Великим князем Павлом [5]; никогда еще свадебную корону Императорской семьи не надевала более красивая невеста.
Моей единственной эмоцией было крайнее раздражение, потому что родители сразу же уехали в Россию, а няня плакала целыми днями и не хотела со мной играть. Слово «смерть» не имело значения для безмятежной мудрости трех лет. Моей вселенной была жизнь, и, хотя я многому научился с тех пор, но не изменил своего мнения.
Поездки в Россию вместе с мамой венчали мое представление о блаженстве. Заранее я лежал без сна по ночам, предвкушая ожидаемые мной удовольствия. Я так хорошо знал, какими они будут, и поэтому, как и все дети, ценил их еще больше, потому что только по мере взросления мы стремимся к разнообразию. Это было то время, когда повторение не утомляло, а сказка, которую мы слушали, пока не выучивали ее наизусть, всегда была лучшей.
Великолепный Императорский поезд, ожидавший нас в Севастополе, был одним из самых ярких впечатлений путешествия. С его роскошно обитыми салонами, толстыми коврами и комфортабельным вагоном-рестораном он казался настоящим сказочным поездом, в отличие от примитивного транспорта в Европе. Настоящие кровати, покрытые тонкими льняными простынями и шелковыми перинами, вызывали у меня неизменное восхищение, особенно кровать моей матери, которая свешивалась с потолка в своего рода сети. Мы продвигались плавно и уверенно, потому что все российские дороги были построены с широкой колеей и после того, как произошла авария с поездом императора Александра III [6], скорость всех императорских поездов снизилась до двадцати миль в час.
На каждой станции, где мы останавливались, на платформе нас встречали официальные лица, чтобы поприветствовать мою маму и вручить ей цветы, фрукты и конфеты. Через три дня такого увлекательного путешествия мы приезжали в Павловск, в дом отца моей матери, Великого князя Константина [7], и бабушка [8], обнимая меня, велела «пойти и открыть сверток, который я найду в своей спальне». Это был великолепный момент, потому что, хотя у меня хватало такта не упоминать об этом, я всю дорогу только и думал об этом свертке, гадая, что я в нем найду. Как бы то ни было, это всегда оказывалось именно то, чего я хотел, потому что бабушка, используя тот особый дар, свойственный всем бабушкам, неизменно угадывала правильно.
Бабушка была очень красивой женщиной даже в старости. Она была урожденной принцессой Саксен-Альтенбург-ского королевского дома, известного красавицами, и она не была исключением. Особенно она гордилась своей тонкой талией и крошечными ножками, и, чтобы убедиться, что они не увеличатся, она каждую ночь спала в тесных корсетах и туфлях. У нее были ножи для бумаги из серебра и слоновой кости, сделанные по форме ее ноги, и она дарила их друзьям и родственникам.
Она проводила долгие часы за своим туалетом, всегда была безупречной в любое время дня и ночи и держалась так прямо, будто к спине у нее был привязан шомпол.
В своем роскошном русском придворном платье она была особенно прекрасна.
Я помню, как в десять лет меня взяли на открытие памятника императору Александру II в Москве [9]. Весь двор был в парадных нарядах: Царь и Царица, Великие князья и Великие княгини. Но я с трудом мог отвести взгляд от бабушки, которая выглядела так, будто сошла со страниц одной из моих сказок. Ее платье было из золотой ткани, скроено традиционным способом, с обтягивающим лифом и шлейфом длиной в несколько ярдов. На голове у нее был золотой головной убор — кокошник, расшитый драгоценностями, и к нему была прикреплена кружевная вуаль, спускавшаяся ей на спину и спадающая поверх шлейфа. Как и у всех других Великих княгинь и княжон, у нее был паж, который нес шлейф. Все эти пажи были мальчиками из хороших семей и выбирались среди воспитанников Пажеского корпуса. Они носили нарядную форму, состоящую из белых штанов, черных камзолов с золотой тесьмой и черных касок с развевающимися белыми конскими гривами. Помню, я им очень завидовал.
Отец моей матери, Великий князь Константин — довольно призрачная фигура. У меня он ассоциируется с чувством страха. За год или два до моего первого визита в Павловск у него случился инсульт [10], после которого он потерял дар речи и был частично парализован, поэтому его возили по парку в маленькой карете, запряженной старым пони. Наутро после нашего приезда я, глядя на эту карету у крыльца, влез в нее, намереваясь управлять ею сам. Через несколько минут дедушку вывели из дома, и, обнаружив меня там, он издал