Я должна разозлиться, да? Как он смеет смотреть на меня — или не смотреть — словно я и есть причина его боли? Но вместо гнева во мне только пустота; я чувствую себя маленькой, пустой. Меня будто не видят. Как будто той Джульетта, которой он когда-то дорожил, больше не существует.
Шесть лет отношений исчезли в один миг. Просто… закончились. Я даже не хочу знать подробности того беспорядка, на который я не обращала внимания, или тех лживых историй, которые он сочинил и которые вплелись во все, что я считала реальностью.
Я не могу это починить. И не хочу.
— Не надо. — Я обрываю любую жалкую отговорку, которую он собирался произнести. — Никакие твои слова не изменят то, что я увидела.
Правда жжёт, вырываясь из моих губ, но я не позволю слезам прорваться. Я отказываюсь ломаться перед этими людьми.
Я прохожу мимо них без единого слова. Они смотрят на меня, изумлённо, шокировано, словно это я уничтожила их.
Сумка лежит ровно там, где я оставила, на краю обеденного стола. Боже, это было всего лишь утром. Кажется, целая жизнь прошла с тех пор.
Пальцы сжимаются вокруг лямки, костяшки белеют. Я надеюсь, что полотно даст хоть каплю устойчивости. Не получается. Рука всё ещё дрожит.
Я смотрю на левую руку и на кольцо, которое бездумно вертелa тысячу раз. Я носила его не снимая. Теперь оно холодное. Тяжёлое. Неправильное.
Я с силой стягиваю его. Оно соскальзывает с пальца с тревожной лёгкостью, и я позволяю ему упасть на полку у входа, направляясь к двери.
Не оглядываюсь. Не возвращаюсь.
Я просто ухожу.
За моей спиной раздаётся суматошный шорох, глухой стук ног по полу. Джеймс ругается сквозь зубы, пытаясь прийти в себя, пока гонится за мной.
— Джульетта, подожди!
Моё имя рвётся из его груди в тот момент, когда дверь распахивается, но я не оборачиваюсь. У меня нет на это сил, и всё же я замечаю его краем глаза. Взгляд у него дикий, волосы в беспорядке — я растрепала их несколько часов назад. Часов. Чёрт возьми.
Ноги сами стремительно уносят меня прочь, словно я упаду замертво, если остановлюсь. Никакого плана, только бетон под ногами, ступенька за ступенькой, пока я не вылетаю из подъезда. Мир вокруг тускнеет, всё окутано удушливым туманом, а оставшаяся часть моего сердца рассыпается на тысячу осколков.
Я прижимаю руку к груди, в надежде не дать сердцу разбиться. Но бесполезно. Картина его тела, переплетённого с её на том самом диване, где мы шептались о вечности, запечатлелась в голове как ожог, который никогда не заживет.
Его смех, когда-то тёплый и мой, теперь стал оружием, что уничтожает каждое моё воспоминание о нём.
Я распахиваю дверь машины, падаю в водительское кресло и захлопываю её за собой. Руки дрожат, я судорожно ищу ключи, слёзы текут по щекам и расплывается мир за лобовым стеклом. Автомобиль кажется тесной стальной ловушкой, которая заставляет меня остаться наедине с предательством.
Но миру всё равно. Он не дрогнет и не остановится, не накренится в сторону от того, что я больше не вижу своего будущего. Небо остаётся голубым. Ветер всё так же дует. Где-то кто-то смеётся, будто сердца не разбиваются прямо сейчас.
Я завожу мотор и вдавливаю педаль в пол, будто дорога может помочь справиться с этим. Шины визжат по асфальту, но звук быстро теряется, поглощённый размытым пейзажем — мазками зелёного и серого за окном. Руки сжаты на руле так, что ладони горят.
Как мне теперь войти в класс? Улыбнуться детям? Болтать в комнате отдыха, будто я не видела, как вся моя жизнь взрывается в моей гостиной?
Я увеличиваю скорость, выжимая газ, в надежде, что это отгонит боль, разрывающую меня изнутри. Может, если ехать достаточно быстро, я не почувствую взрыва.
К тому времени, как я въезжаю на школьную стоянку, разъярённый пожар боли догорает до тлеющего уголька. Эмоции переключаются с «всё сжечь» на «поздравляю — теперь ты пустая оболочка».
Прогресс, я полагаю.
Я глушу мотор и сижу секунду, глядя на те же треснувшие участки асфальта и выцветшие разметки стоянки, словно они могут дать ответ. Не дают.
Конечно, они не дают.
Я выдыхаю и расправляю плечи. Делай вид, пока не получится, верно? Или хотя бы до последнего звонка, после которого я смогу уползти в постель.
Один шаг за раз.
Коридоры гулко наполнены радостным хаосом школьников, их смех и болтовня отражаются от стен. Я двигаюсь сквозь толпу словно призрак — отстранённая, недосягаемая. Всё это всего лишь шум, пытающийся заглушить эхо смеха Джеймса, жестокий образ его лица и тот панический взгляд, когда он заметил меня.
Я прохожу мимо стендов, украшенных весенними поделками, мимо лёгкого запаха восковых мелков, что всё ещё витает в воздухе. Перед глазами появляется дверь моего класса, где из ярких цветных букв сложена радужная надпись: Класс мисс Миллер. Я замираю, рука зависает над дверной ручкой. Один вдох. Ещё один. Хватит тянуть. Пора натянуть улыбку и врать напропалую.
Я поворачиваю ручку и толкаю дверь, знакомый скрип разносится по пустому коридору, будто громогласно объявляя о моём приходе. Вот она, дамы и господа. Эмоционально неустойчивая, но всё же явилась на работу.
В классе тихо и странно спокойно. Но это ненадолго. У меня всего несколько минут до того, как двадцать четыре пары кроссовок влетят обратно из музыкального.
И они влетают. Их энергия — яркая, беззаботная, не ведающая о буре, что происходит внутри меня. Маленькие ноги стучат по полу, воздух наполняется невинным весельем их повседневной жизни.
Я фальшиво улыбаюсь, и надеюсь, что это сработает. Когда одна из девочек подходит ко мне с обеспокоенным видом, я начинаю сомневаться, что улыбка сыграла свою роль.
— С вами всё в порядке, мисс Миллер? — спрашивает Лили, задрав ко мне личико, словно я и правда могла знать ответы. Её бровки нахмурены, губы сжаты. Это та самая особая детская тревожность, когда они чувствуют, что что-то не так, но не могут объяснить, что именно. И сегодня этим чем-то оказалась я.
Ком подступает к горлу.
Голос её тихий, беззащитно мягкий — та самая искренняя доброта, которую дети дарят миру, пока он не научит их прятать её. И эта мягкость раскалывает меня изнутри, ослабляя железную хватку, с которой я держала своё сердце с того самого проклятого подъезда.
Я сглатываю