Щёки у него заливаются краской. — Это несправедливо.
— Несправедливо? — мой голос остаётся спокойным. — Джеймс, я познакомилась с твоими родителями только через год. И когда наконец встретила их, твоя мать открыла дверь своего особняка — извини, поместья — в жемчугах, успев осудить мои дешёвые туфли ещё до того, как я поздоровалась.
С гневом у меня всегда было плохо. Он грязный, неэффективный, и я совсем не из тех, кто кричит.
Но этот гнев заслуженный. Даже если я ненавижу, что чувствую его. Ненавижу, что вынуждена его чувствовать. Я никогда не выбирала конфронтацию как оружие. Предпочитала отступить, сложиться и переждать, как погоду.
Но не в этот раз.
Он вздрагивает, вероятно, поражённый моей прямотой, но я ещё не закончила.
— Ты стоял рядом и позволил мне войти в тот дом совершенно неподготовленной. Ни предупреждения, ни намёка. Только вежливое: «У моей мамы есть определённые ожидания» — уже после.
Между нами всегда зияла пропасть. Его мир состоял из конных ферм и загородных клубов, мягкого белья и хрустальных бокалов. Мой — из бутербродов с арахисовым маслом и вещей из секонд-хенда. И правда в том, что я больше старалась вписаться в его жизнь, чем когда-либо ощущала себя в ней своей.
Первый раз, переступив порог его роскошного особняка, я будто попала на съёмочную площадку. Всё отполировано до блеска. Мраморные полы. Картины, вероятно стоившие больше моей учёбы. И голос его матери — холодный, отточенный, словно она владела каждым атомом воздуха вокруг.
Я должна была понять тогда, что никогда туда не впишусь.
Но я любила его.
— Я пытался защитить тебя, — бормочет он.
— От чего? От правды? Делать всё, чтобы я почувствовала себя ничтожной и не заметила, как много жертвую, чтобы просто стоять рядом с тобой?
Слова срываются прежде, чем я успеваю их остановить. Не из-за ярости, а от усталости. Глубокой до костей усталости от того, что слишком долго притворялась. Худшее в этой истории даже не измена. Худшее в том, что я изогнулась в дугу ради человека, который так и не оценил этого.
— Я изменила всё ради тебя, Джеймс. Потеряла куски самой себя, пытаясь втиснуться в жизнь, где для меня никогда не было места. И ты всё равно изменил.
Он отводит взгляд.
— Разве я была недостаточно несчастна для тебя? — говорю я с печальным, безрадостным смешком. — Или в этом и была проблема?
Тишина повисает между нами — густая и тяжёлая.
— Джульетта…
— Не надо. — Я поднимаю руку. — Мне не нужно объяснение. Я просто хочу, чтобы ты ушёл.
Он и так забрал у меня слишком много, а я только начинаю осознавать, как сильно хочу всё это вернуть.
Он стоит, смотря на меня, будто я заговорила на непонятном ему языке. Его губы открываются, потом смыкаются. Впервые за всё время наших отношений Джеймс Монтгомери лишился дара речи.
— Я напишу тебе, если чего-то будет не хватать, — говорю я, кивая на дверь.
Его плечи чуть опускаются, и он кивает в ответ. Резко. Механически. Побеждённо.
— Да. Мне стоит… — он замолкает на полуслове.
Он переступает порог медленными шагами, его осанку больше не держит гордость или притворство. Это первое настоящее, что я вижу в нём за долгое время.
Потом он замирает, спиной ко мне, и, обернувшись через плечо, говорит: — Как бы то ни было, Джулс… — Его голос ниже и грубее, чем прежде. — Я действительно любил тебя.
Это прозвище выбивает меня из равновесия. Джулс. Из его уст оно больше не звучит правильно.
— Я знаю, — мягко отвечаю я.
Он не просит прощения и не пытается объясниться. Может быть, он наконец понял, что спасать уже нечего.
И он уходит.
Дыхание застревает в груди. Горло жжёт от того усилия, с которым пришлось сказать всё, что нужно было сказать.
Я никогда так не делала.
Всегда сглаживала углы, прикусывала язык, лишь бы другим не было неловко. А теперь я стояла, с прямой спиной и ровным голосом, и сказала ему правду. Жаль только, что это так чертовски больно.
Мои колени слегка подгибаются, когда я закрываю дверь и прижимаюсь к ней лбом. Сначала лишь щипает нос, но затем горячие слёзы катятся по щекам. Без рыданий, без всхлипов.
Это тоска по любви. Любви, которую я отдавала Джеймсу. Но ещё я чувствую гордость.
Я вытираю лицо рукавом толстовки, всхлипываю и выпускаю короткий безрадостный смешок. Впервые за долгое время я не делаю себя удобной для кого-то.
Только я начинаю успокаиваться, как раздаётся стук в дверь. Надеюсь, это не Джеймс вернулся, чтобы тянуть момент ещё дольше.
Но, открыв дверь, я вижу не Джеймса.
На пороге стоит одна из моих соседок, миссис Бун, будто ждавшая именно этого момента, с бутылкой вина в руках. Она живёт в нескольких дверях отсюда и в курсе всего, что растёт, вянет или шалит на этой улице. Ей принадлежит садовый центр. Когда я только переехала сюда, она появилась у моего порога с горшочком суккулента и с такой улыбкой, что я сразу почувствовала себя дома.
— Привет, дорогая, — говорит она своим громким, бесцеремонным голосом, заполняя собой дверной проём. — Я подумала, тебе это может пригодиться.
— Я рада, что вы зашли, — отвечаю я, отходя в сторону, пропуская её внутрь.
— Я решила, что тебе сейчас жизненно необходима хорошая гидратация и старомодная порция непрошеных советов, — заявляет она. — Ты ведь не сидела тут последний час, ожидая его и выглядя, как увядающий папоротник?
— Я не выглядела, как увядающий папоротник, — возражаю я, но в её словах есть правда. Я выжата и вымотана.
Она всовывает бутылку вина мне в руки, потом указывает на угол комнаты, где стоит одно из её разросшихся растений монстеры.
— Видишь? Эта монстера стоит на этом месте уже годы. Тот же горшок, тот же свет, то же пространство. Думаешь, ей там хорошо? Чёрта с два. Она не процветает, она выживает. Тебе надо переставить это растение. Дать ему новую землю, новый свет. Оно может закричать, может повиснуть, может немного завянуть, но потом зацветёт. Так же и ты. Ты слишком долго стоишь на месте, дорогая.
Она идёт на кухню, отодвигает стул и садится.
— Иногда нужно вырвать корни, выбросить их и найти себе новый кусок земли. Не бойся оставить что-то позади, если это значит, что ты наконец сможешь расти. Может, ты слишком боялась сделать шаг. Я понимаю. Но поверь, ты не хочешь быть